Никто не двинулся с места. Визг становился все громче и отчаяннее. Девочки прислушались.

– Вне всякого сомнения, – сказала Гортензия, напряженно вслушиваясь, – в туалете у бедной Беттины съехала крыша.

– Но что она там кричит?

– Странно… Что-то про пароход, Эйфелеву башню, самолетик… И просит принести ей тубу.

– Тубу?

– Бедняжка.

– Иду, – сказала Женевьева.

– На твоем месте, – тихо сказала Энид, – я бы шла без тубы… Женевьева встала. Малышка посмотрела на нее чистыми глазами:

– …но с Туалетной Бумагой.

* * *

На прибрежной тропе летний ветер взметнул ее юбку. Женевьева прижала ее одной рукой к бедру и пошла задом, не сводя глаз с океана, приставив руку козырьком к глазам, глядя туда, туда, туда, на маяк. «Туман на Потрон-Суфлан – к хорошей погоде», – говорили рыбаки из Бель-Анс.

Велосипедист в красной матросской шапочке выкатил на неровную тропу и обогнал ее на полной скорости. Она едва успела отскочить и ухватиться за куст тамариска. От велосипеда остался только клуб пыли.

– Турист! – буркнула Женевьева.

Она отряхнула юбку. На изгибе тропы, за блокгаузом[66], стояла деревянная скамья. На ней всегда сидели три старика. Пока все было скрыто за углом блокгауза, но еще пять-шесть шагов, и они покажутся, Женевьева точно знала. Сопоставив услышанные за три утра разговоры, она сделала вывод, что стариков зовут Поль, Жак и Пьер и что некая семидесятилетняя Жаник была общим предметом их воздыханий.

Они были на месте.

– Добрый день, – поздоровалась Женевьева.

В ответ последовали три кивка почти лысых голов. Они посмотрели ей вслед, на ее волосы, колыхавшиеся от щеки к щеке, веселые лодыжки, круглую голубую юбку на фоне плоского голубого горизонта, быструю походку. Оставив их далеко позади, Женевьева свернула на следующем вираже.

Через несколько шагов ее окликнул чей-то голос:

– Эй! Помоги мне, а?

Она повернулась налево, направо.