— Прошу тебя, не заставляй меня решать такой важный вопрос сейчас, — ответила Грейс с твердостью. — Ты сказал, что собираешься начать новую жизнь, приносящую людям пользу. И я бы хотела увидеть, как это получится. Вот тогда и спрашивай меня, о чем хочешь. Но вообще-то я не смогу переехать к тебе.

— Почему?

Грейс ненадолго задумалась.

— Мы с Марти ходим на могилу Джайлса. Он для меня как святой. Мы поклялись с ней до конца жизни ходить на его могилу. И я сдержу клятву.

— Но я не буду тебе мешать. Я понимаю, так должно быть. И я вовсе не хочу, чтобы ты изменила данному слову. Уинтерборн был всегда симпатичен мне, как никто другой. Я буду провожать тебя туда, ты пойдешь на могилу, а я останусь за оградой, выкурю сигару…

— Ты все еще куришь?

— М-м-да… то есть… нет… я, видишь ли, сколько раз хотел бросить, но…

Необыкновенное послушание и мягкость Фитцпирса начали было примирять Грейс с ним, но курение табака опять вызвало возмущение. И она вдруг сквозь пелену слез, незримых Фитцпирсу, увидела тень несчастного Уинтерборна.

— Я не люблю, — почти резко сказала она, — не люблю, когда так легкомысленно говорят об этом. Если уж быть откровенной до конца, то я и сейчас думаю о нем, как о своем суженом. И я ничего не могу поделать с собой. Так что, видишь, невозможно, чтобы я вернулась к тебе.

Сердце у Фитцпирса упало.

— Ты говоришь, что думаешь о нем, как о своем суженом? А кто же и когда вас помолвил? — не без некоторого ехидства спросил он.

— Когда? А вот когда тебя здесь не было.

— Как же это могло быть?

Грейс могла бы умолчать о летней дружбе с Уинтерборном; но ее природное прямодушие взяло верх.

— Очень просто. Я тогда думала, что закон может сделать меня свободной. Я хотела стать женой Джайлса и подала ему надежду.

Фитцпирс сморщился, как от боли; но искренность, как известно, всегда похвальна. И он не переставал восхищаться своей Грейс, чувствуя, однако, что рассказ поразил его в самое сердце. Значит, она пыталась навсегда порвать с ним, хотела, чтобы его место занял другой. А ведь было время, когда подобное известие он принял бы чуть не с радостью. Но теперь любовь его к Грейс была столь велика, что ему нестерпимо было слушать подобные речи, хотя он и знал, что объект ее благоговейного чувства давно уже покинул эту юдоль скорби.

— Жестоко так говорить! — сказал он с горькой усмешкой. — О Грейс, я вижу теперь, что я никогда не знал тебя! Неужели ты пыталась разорвать узы, связующие нас! Но скажи, — впрочем, думаю, можно и не спрашивать, — неужели нет никакой надежды, что в твоем сердце снова затеплится хотя бы искорка любви ко мне?