Он по-медвежьи мял упругое тело сына. Сережка сопротивлялся, как мог. Наконец ему удалось выскользнуть из отцовских рук. Отшатнулся — раскрасневшийся, взлохмаченный.

— Ну тебя, — сказал, тяжело дыша.

— Обидно, что батьку не пересилишь? Так то еще успеется. Дурное дело — не хитрое.

— Говоришь такое.

Сережке не терпелось поделиться своей радостью, но что-то удерживало его. И всегда вот так с ним. Киреевне, матери, деду Ивану, дядьке Савелию может сразу выплеснуть всего себя. Перед отцом же, зная его сдержанность в проявлении чувств, не то что теряется, а просто и сам становится немногословным.

— Ну, ладно, ладно, — между тем проговорил Тимофей. — Что там у тебя? О чем секретничал с бабушкой?

— Какие там секреты!

— А все же?

Сережка начал рассказывать так, словно все это его нисколько не трогает. Но все же чувства, испытываемые им, перехлестывали через край.

— На экзаменах термическая обработка металла попалась, — говорил, все больше воспламеняясь. — А я ее назубок знаю. Измерительный инструмент — на пятерку. Пайка латунью и оловом — все как есть рассказал. На практике, ого, сколько приходилось паять! Члены комиссии только ахают. Давай, говорят, Пыжов, расскажи, что такое шабровка. Это уже дополнительный вопрос. Ну, я и начал все по порядку, и как краску из сажи делать, и как шабер затачивать на песчаном точиле, и как пятна разбивать...

— Ишь ты.

— А они снова и снова: «Ударно-режущий инструмент?», «Притирка?», «Поршневая группа?». Думают поймать: и так, и сяк спрашивают, гоняют по всей программе. Никак не заловят!

— Поди ж ты! — юбуясь сыном, воскликнул Тимофей.

— Хлопцы рты пооткрывали. Мастер улыбается, подмигивает. Уже и члены комиссии выдохнулись: что ни спросят, а я так и режу. Тогда председатель говорит: «Сукин ты сын!..»

И Сережка вдруг смутился, умолк.

— Ну, ну? — нетерпеливо подался к нему Тимофей. — Чего ж это он тебя так?

— Та ну его. Сказал, что слезу у него вышиб.

Тимофей засмеялся. Попытался было снова схватить сына, но Сережка увернулся, проворчал:

— Оставь свои телячьи нежности.

— Ах ты негодник! — возмутился Тимофей.