И что он имел в виду — трудно было понять. То ли отвечал на вопрос, то ли говорил о волшебстве этого чудесного вечера, о волшебстве любви, увлекшей его на своих крыльях.

— А все же? — настаивала Фрося. — Как ты узнавал?

— Хитрая какая, — рассмеялся он. — Сразу все хочешь выпытать.

— Ну и не надо, — рассердилась Фрося.

Тогда Андрей пообещал сказать, но только в другой раз, недвусмысленно намекая на то, что не теряет надежды вскоре встретиться с ней.

— Вот, пожалуйста, тоже колхозник, — рисуясь, указал он на подворье, мимо которого проходили.

— Попал пальцем в небо! — захлопала в ладоши Фрося. — Пальцем в небо! Пальцем в небо! Кондрат Юдин здесь живет. Понятно? Слесарь нашего депо.

— Не может быть, — Андрей недоверчиво посмотрел на Фросю. Нет, она не обманывала. — Одну минутку, — сказал. Закрыл глаза, что-то пошептал. — Все правильно, — снова заговорил. — Совсем недавно ушел из колхоза.

— Он и дня в колхозе не был! — заливалась смехом Фрося. — Эх ты, «факир».

Андрей постоял, подумал, пожал плечами.

— Если так, надо ему памятник ставить. Где у вас главная площадь?

— На солонцах.

— Вот на солонцах и ставить памятник Кондрату Юдину. Из чистой бронзы.

— За что же такая честь?

— И написать: «Человек с чистой рабочей совестью», — продолжал Андрей. — В пример остальным гагаям, работающим на производстве.

— Чем же они хуже Кондрата?

Андрей помолчал, оглянулся.

— Видишь вон ту изгородь? — указал рукой. — Там еще будто кто-то промелькнул. Видишь, из чего она сделана?

— Конечно.

— Теперь скажи, продаются дымогарные трубы, проволока, железный уголок, вагонные доски?.. То-то. Все взято из запаса НКПС. Даже жаровые трубы в дело пустили, к хозяйству приспособили. У них видишь ли, «зенки на лоб лезут», если идут с работы и ничего не волокут.