Такого от Евдокима никто не ждал. Слушали его внимательно, одобряюще. А Евдоким все так же обращался к секретарю парторганизации:

— Якщо бути відвертим, на тобі, Іларіоне, більша провина. Наш начальник — службовець, йому що головне? Аби виконувався план. Як він виконується — байдуже. А ти ж більшовик. Партійний керівник. Хоч раз ти обурився, мовляв, трам-тарарам, не туди повертаєш, Яче Казимировичу! Не так партія вчить!.. Не було такого. Під стіл пішки ходиш, як у тому сімействі, де жінка верховодить.

Опять по цеху прошло оживление. Геська тоже начинает понимать, что происходит. Оказывается, и начальники бывают двуличными: говорят одно, а делают другое. Однако здорово их Кириченко раскусил. И Геська с гордостью подумал о своем бригадире: «Не побоялся!» А Андрей, поддев Ванюру локтем, выкрикнул:

— Так, Евдоким Кириллович, так, колосник им в бок!

Чухно сидел в президиуме на виду у всех и чувствовал себя не весьма приятно. Он порывался прервать Евдокима, что-то приглушенно доказывал Тимофею, оборачивался к Дорохову, размахивал руками. Клим, по-бычьи нагнув голову, зло смотрел на него.

Евдоким заканчивал свое выступление:

— I думка у мене така, що тебе, товаришу Іларіон Чухно, треба знімати. Повернешся на паровоз, може, знову станеш людиною...

Многое открылось Дорохову на этом собрании. Во многом он утвердился. Чухно явно не на своем месте. В отношении Кончаловского — тоже вроде все понятно. Пока поработает. Правда, не за совесть, а за страх. Но ничего не поделаешь. Надо будет присмотреться к молодым инженерам и готовить замену.

32

32

Чем больше Ванюра узнавал Тимофея Авдеевича и Андрея, тем мелочней и противней казался он самому себе, тем ничтожнее представлялась собственная жизнь.

Прежде такие мысли просто не могли прийти в голову. У него вообще не было потребности думать. Он видел, как живет отец, что делает. Изо дня в день слышал одно и то же: «Жить надо для себя», «Всяк хлопочет, добра себе хочет», «Своя рубашка ближе к телу»... О, в этом его отец знал толк! Все это само собой укоренилось в сознании Ванюры. Известно же — яблоко от яблони недалеко катится. Даже понятия не имел, что можно жить как-то иначе. С такими взглядами он пришел на паровоз и сразу же столкнулся с иной жизнью, совершенно не похожей на ту, которую знал. Вот тогда Ванюра впервые подумал о том, кто же прав: отец ли со своей неуемной, какой-то угрюмой жаждой накопления или новые товарищи?

Его невольно влекло к этим открытым, веселым людям. Они тоже были одержимы, но не стяжательством, как его отец. Тимофей Авдеевич почти все поездные бригады пропустил через свой паровоз — стажировал. Ни копейки за это не потребовал, хотя и уменьшился заработок. Шутка ли, возиться с посторонними. Толкутся в паровозной будке, только мешают. Среди механиков тоже разные есть. Одни понятливые, быстро схватывают все, что Авдеевич показывает. С другими же хлопот не оберешься: гонора много, а понятия ни на грош.