Зосим и Ленька не теряли зря времени. Листовки начали писать и расклеивать. Правда, едва сразу же не попались. Пришел Ленькин отец как-то с работы и к ним.

«Как это называется? — спросил, развернув какую-то бумажку. Они сразу же узнали свою листовку. — Твоя рука?» — обратился к Леньке.

Ленька лишь плечами пожал.

«А что это?» — невинно спросил.

«Ты писал?!» — отец метнул на Леньку устрашающий взгляд.

«Первый раз вижу, — сказал Ленька. И снова: — Что это?»

Афанасий скомкал листовку, бросил в печь, а им сказал: «Глядите мне!.. Головы поотрываю и скажу, что так было».

А на следующий день Ленька рассказывал Зосиму:

— Чуть батя твой не застукал. Только повесил листовку, глядь, а он идет.

— Узнал? — обеспокоился Зосим.

— Вряд ли.

16

16

Как воды быстрой реки, уплывают счастливые дни. Не замечают их, не ведут им счета. И только потому, когда приходит ненастье, вспоминаются они со щемящим чувством утраты — далекие, невозвратимые.

Вот с таким ощущением душевной боли и тихой грусти, ослабевшая, уже смирившаяся с гибелью ребенка, поднялась Фрося после трагических родов. Былое представлялось ей смутным миражом — прекрасным и недосягаемым. Настоящее... будто все осталось, как прежде: улицы, дома, те же склоны яра, то же небо, солнце, пробивающееся сквозь тучи. И все же не такое, как было. Особенно люди, которых она знает с детства. Глядя на них, Фрося впервые почувствовала какой-то невидимый гнет. Притихшие, настороженные, они и двигались по-иному — ссутулясь, втянув головы в плечи, опасливо озираясь. Не балагурили, как бывало, случайно встретившись. Торопились разойтись.

Фрося сначала изредка, потом все чаще выходила из дому, бродила притихшими улицами Крутого Яра. Молодой ее организм выстоял и теперь ликовал, радуясь жизни. Силы возвратились к ней, а вместе с ними — жажда деятельности. Фрося не гнула спину. Разве ей могут запретить чувствовать себя человеком? Только потому, что фашистской мрази удалось заполонить их край, она не намерена менять свои убеждения. Пусть прежнее всегда останется в памяти самым светлым и дорогим. Пусть горьки утраты. Пусть грудь полнится щемящей болью. Пусть... Но это еще не говорит о безволии, о рабской покорности злой судьбе. Нужно драться. Нужно выбороть новое счастье. Потому что уйти от борьбы — значит прежде всего предать самого себя, свое прошлое, свое будущее. Она знает достаточно примеров тому. Вот и Елена хотела умереть. А чем кончила?

— Ненавижу! Ненавижу! Для меня она больше не существует, — гневно выкрикнула Фрося, едва ступив на порог к старой Верзилихе.