— Кого это ты так? — спросила Киреевна.

— Тетушку, конечно. Елену... Есть она или нет — мне все равно.

— Ну да, ну да. Оно и видно, твое «все равно». Небось слезы на глазах.

— Обидно. Полицейского начальника ублажает.

— Бог с тобой, Фросенька. Что ты выгадала?!

— Так ведь постель с Дыкиным делит.

— Это Леночка-то с полицаем? Кто сказал?

— Пастерначка.

— Да чтоб у нее язык отсох! — возмутилась Киреевна. — Ты лучше Фомку Маркарова поспроси. Сболтнул, что Дыкин ее и измором не смог взять. По морде схлопотал. А теперь измывается, под стражей в услужении держит.

— Боже! А я... Бедная Лена. Лучше уж умереть, как терпеть такое!

— Ну да, ну да, — вздохнула Киреевна. — Непросто это, умереть. Ой непросто, доченька...

— Ведь говорила ей, говорила, какая опасность нависла!

— Ну да, ну да. Не чула она, Фросенька. Ничего не чула. Потерянная была. Занемевшая.

Фрося обошла комнаты, где жил Тимофей с семьей и где ей все было знакомо. Она вспомнила прошлое. Воспоминания разжигали еще большую ненависть к тем, кто разрушил жившее под этой крышей счастье.

— Ничего я здесь, голубка, не трогала, — тихо проговорила Киреевна. — Все оставила, как было. Ну да. Все, как было...

Ушла Фрося от Верзилихи расстроенная, унося сердечную боль. Она укоряла себя за то, что поверила Пастерначке, этой выживающей из ума злобной богомолке. Такие вот и распускают грязные слухи, порочащие хороших людей. Но что же делать? Как выручить тетю Лену?

Отец Феодосий появился в Крутом Яру вскоре после того, как пришли оккупанты, и в церкви возобновилась служба. Фрося не искала с ним встречи, еще тогда, до войны, определив свое отношение к нему. Но отец Феодосий не считал разговор оконченным. Вероятно, его задела Фросина категоричность, непримиримость. Однако с тех пор много воды утекло. Под ударами свалившихся на нее несчастий, небось, тоже присмирела. Ему захотелось убедиться в этом, и он явился к Фросе.

Она встретила его более чем холодно:

— Опять вы?..

Отец Феодосий поклонился.