Вита легонько покачала головой:

— То они сами...

Может быть, она оплакивала девичество? Сожалела о случившемся? Вита не смогла бы объяснить, что с ней происходит. Но почему-то Толик стал еще дороже. И сама она — словно богаче своей любовью. Как будто весь огромный страдающий и ликующий мир каким-то непостижимым образом уместился в ее душе.

23

23

Так и не удалось немцам восстановить в Алеевском депо подъемку. Делали небольшой ремонт паровозам, изготавливали запасные части: болты, гайки, котельные связи, заливали подшипники... Все это выполняли оказавшиеся в оккупации кадровики. В большей части они были семейными людьми, обремененными детьми, хлопотами о пропитании, о том, чтобы не накликать беды на своих близких. Даже Родион Изломов, по-прежнему работавший в медницкой, остался в стороне. Ему Анатолий готов был довериться. Всем своим видом Родион располагал к себе. Во всем его облике проглядывала какая-то необузданная вольница. Уже и заговорил с ним Анатолий. Да только ничего из этого не вышло. «Сила солому ломит, — сказал Родион. — Плетью обуха не перешибешь, милок».

Анатолий понимал: эти ему не помощники. Но и плохого от них не ожидал. А вот такие, как Афоня Глазунов, еще и выдать с перепугу могут... Им Анатолий лишь подкладывал листовки, которые печатала Вита с текстов, заготовленных Дмитрием Саввичем. Эти тексты Анатолий забирал на явочной квартире и приносил своей подруге, своей жене.

С того вечера, с той ночи Анатолий уже не расстается с Витой. «Будем жить на веру, — сказала она. — Дедушка и бабушка век свой так прожили. Попу нечем было платить. А я не хочу регистрироваться у фашистских прихвостней. Наши придут — распишемся».

На том они и порешили. Но теперь в жизнь Анатолия вошел страх за Виту, опасение, как бы она не допустила оплошность, не угодила в руки врагов. О себе так не беспокоился. Почему-то был убежден в своей неуязвимости. И потому пользовался каждой возможностью досадить оккупантам.

Хотя Анатолий и знал в депо все выходы и входы, но вообще-то был здесь новым человеком. Он еще присматривался к людям, все больше к молодым, прикидывал, кто на что способен. А их не так уж и много. Ведь действовало всего несколько цехов: кузнечный, медницкий и самый большой — механический. Особенно и разогнаться негде.

Но и здесь можно было кое-что сделать. У Анатолия зрел план крупной диверсии. Если постараться, по крайней мере на несколько дней остановится работа всего механического цеха. Дело в том, что мощный электромотор, двигающий основной вал с трансмиссиями, идущими к шкивам токарных, фрезерных, сверлильных станков, выстроившихся вдоль цеха, находился в пристройке. Она запиралась. И лишь время от времени сюда приходили электрики посмотреть, все ли в порядке, проверить, не греются ли подшипники, добавить смазки. Включался мотор в цеху. Это было удобно. В обеденный перерыв или в конце смены мастер нажимает кнопку, и цех затихает. К этому мотору и задался целью пробраться Анатолий. Не один день прошел, пока он подобрал ключ к замку. А потом, выбрав время между сменами, когда мотор не работал, проник в пристройку, засыпал коллектор железными опилками. И в этот момент увидел заглянувшего в дверь мастера Иоахима. Анатолий нагнулся, схватил железный прут, готовясь сокрушить единственного свидетеля диверсии. Но когда снова обернулся к двери, Иоахима не было. Анатолий выглянул. Мастер не спеша поворачивал за угол. «Не заметил, не увидел, — было первой мыслью Анатолия. — Или принял за электрика?..» Во всяком случае надо было уносить ноги, что Анатолий и сделал, предварительно навесив на дверь замок.