— Мамка! — крикнул он, заливаясь смехом. — Погляди-ка сюда, поскорей!

У матери подломились ноги. Она приняла смех Автонома за наваждение сатаны и упала в обморок.

Автоном исчез из церкви и навсегда оставил родную деревушку.

Местный причт объявил исчезновение Автонома божеским наказанием, и некоторые старики, поверив причту, обнаружив в лесу старую медвежью берлогу, приняли ее за дыру, куда провалился юный Автоном.

Но Автоном не провалился. Он шагал по поценскому побережью, жарился на солнце, никем не преследуемый, ни от кого независимый. Однажды он позавидовал вольности птиц, лежа под тенью сосны, но тут же был сверху обгажен грачами и решил больше ничему и никому не завидовать.

Работать ему не хотелось. Однажды, проходя по деревне, он увидел на окне ковриги хлебов, выставленных остужаться и дышащих еще паром. Автоном подошел к окну, отломал кусок хлеба от разрезанной ковриги, уселся на завалинке и стал жевать.

Старушка, вышедшая из хаты, узревши его совершенно спокойным и взглянув на его истрепанную внешность, пожалела, предложив кружку молока.

— Давай, бабка! — ответил он без особой радости.

Приехавшие с поля мужики застали Автонома спящим близ завалинки на муравке. Клим Стратонов ударил его чресседельником по спине. Автоном вскочил и засмеялся. Клим оторопел, считая мальчика помешанным, выпустил из рук чресседельник.

— Иди в избу, ночуй! — сказал Клим после некоего раздумья.

На другой день Автоном с Климом подбивали ток для молотьбы и задушевно разговаривали. Автоном за день устал и уснул без ужина, чем обрадовал хозяина. Утром Автонома уже не было, и Клим, пойдя на гумно, обнаружил на самой середине тока кучу остывшего дерьма. Клим сплюнул и пошел в ригу за лопатой, чтобы убрать нечисть.

На зиму Автоном отбыл в город и поступил дворником, но, не имея паспорта, был уволен на другой же день. Затем, стоя на толкучке, попал по набору похоронного бюро в поводыри лошадей, запряженных в катафалк, получая за каждые похороны по полтиннику и по ложке рисовой кутьи с изюмом. Иногда он питался в обжорном ряду в харчевне наварными щами и гречневой кашей — три копейки за миску.

Так и рос он без особого призора и неким образом прожил до двадцатилетнего возраста, работая на погрузках, на свалках и читая обрывки загрязненных бумаг. По нелепой случайности он овладел средней грамотой, научившись у бродяжки Пимена, пропойцы-семинариста.

На двадцать первом году он был взят на военную службу.

В солдатах его отмыли в бане, и в первый раз в жизни он почувствовал некое облегчение.

Военные начальники, принудившие Автонома мыться в бане, не подозревали, что этим поступком породят злонамеренность, — хотя таковая едва ли у Автонома была. Получив физическое облегчение, Автоном не захотел в дальнейшем отягощать свое бытие — отказался нести наряды и становиться на строевые и словесные занятия. Его посадили под арест.