— Слава аллаху, теперь все в порядке.

«Слава богу» он не упоминал сознательно, заменив его «аллахом» как бы из уважения к религиям малых народностей.

И вот, в тот самый день, когда художники покинули кабинет Родиона Степановича, — пришел Авенир Евстигнеевич.

Родион Степанович, будто бы предчувствуя какую-то беду (не зря, черт возьми, ревизоры приходят в учреждения) — слегка вздрогнул и, дабы «ревизор», — как сокращенно называли Авенира Евстигнеевича центроколмассовцы, — не заметил смущения, протянул Авениру руку.

— Что пригнало в наши столь отдаленные Палестины? — справился Родион Степанович, стараясь придать голосу шутливый тон.

Авенир Евстигнеевич ответил не сразу: он вопросительно окинул взглядом «центроколмассовского заворга», как бы стараясь проникнуть в неизвестные тайны, углубившиеся где-то в душевных тундрах. Так свойственно смотреть только «ревизорам» да лицам, постигающим одним взглядом чужие тайны, чтобы раз навсегда определить: «подлец человек этот или его душевные качества носят благонамеренный характер».

Родион Степанович ощутил этот взгляд, именно взгляд пытливого «ревизора», которому суждено прощупывать и иметь личные суждения об индивидууме, на предмет его дальнейшего пребывания в той или иной должности.

«Ну, что же, — решил Родион Степанович, — ты хочешь узнать? А не угодно ли посмотреть обратную сторону медали? Мы уже знаем вас, молодой человек приятной наружности-с».

И оба они поняли друг друга, хотя и повели разговоры в благопристойных тонах, даже справившись поочередно друг у друга о здоровье и новостях.

Родион Степанович не ошибся: Авенир Евстигнеевич прибыл проверить, в какой мере осуществлены предложения комиссии да проработать кое-какие материалы, вызвавшие у Авенира сомнения. Родион Степанович понял, что снова весь орготдельский аппарат должен будет обслуживать «ревизора», да и сам Родион Степанович оторвется от столь насущного и спешного вопроса, как организация «Центроколмасса всесоюзного масштаба». Это больше всего не понравилось Родиону Степановичу, хотя он и не подавал виду.

«На глазах противника надо казаться хладнокровным, — думал он, окидывая веселым взором Авенира, — пусть-ка попробует взять нас голыми руками».

Объявив о своих намерениях, Авенир Евстигнеевич распрощался, пообещав прибыть завтра в урочный час, обусловленный началом занятий.

Весенний воздух освежающе пахнул в лицо, опьяняя пылкой взволнованностью горящей крови, приступавшей к голове.

Он шел по Никольской улице, решив пройтись, чтобы проветриться.

«Вот еще чудак — застрелился, — думал Авенир об Автономе, — а жизнь-то как хороша».