Прибывши в столицу, Авенир Евстигнеевич на другой же день отправился в учреждение, чтобы вступить в исполнение своих служебных обязанностей, — засесть за неоконченный доклад по дообследованию «Центроколмасса». Но в тот же день Авенира Евстигнеевича попросил к себе член коллегии и, справившись о здоровье, задал вопрос: не желает ли он продлить отпуск хотя бы недели на две.

Отблагодарив члена коллегии за оказанное внимание, Авенир Евстигнеевич отказался от добавочного отпуска: он не догадывался, что предложение носит дипломатический характер.

— Видишь, Авенир, — сказал член коллегии после некоторого раздумья, придавая голосу какой-то обходно-маневрирующий тон, — мы все считаем тебя весьма хорошим малым. Твоя обследовательская работа всегда носила фундаментальный характер и обстоятельное проникновение в суть и существо дела. Последняя ревизия «Центроколмасса» тоже имеет ряд положительных сторон. Однако твой доклад на центроколмассовском активе до некоторой степени подорвал авторитет… Твоя объяснительная записка еще больше усугубила дело… Я не разобрался еще в полной мере в этом, однако скажу тебе, что отпуск на две недели ты должен принять…

Авенир Евстигнеевич вышел из кабинета члена коллегии весьма удрученным и взволнованным. И если там, у члена коллегии, на общее замечание он не мог ответить, то теперь, когда шел по коридору, ответ созревал в его мыслях, но уже отвечать было некому.

«Мы считаем, — подумал он о словах члена коллегии. — Значит, и среди нас, работников общего порядка, существуют «мы» и «они»? Он, видите, еще не разобрался в моем деле. Но ведь я-то в нем разобрался».

Когда Авенир Евстигнеевич был задет лично, все принципы соподчиненности казались ему никчемными, усложняющими общую установку и создающими тысячи преград к выявлению индивидуальности.

Член коллегии принял его ласково, справился даже о здоровье его детей.

— Ах да, я спутал, — поправился член коллегии на замечание Авенира Евстигнеевича, что у него детей нет, — я спутал, я хотел спросить, как здоровье Юлии Павловны.

— Моя жена не Юлия Павловна, а Зинаида Семеновна, — вторично поправил его Авенир Евстигнеевич, и член коллегии смутился, забарабанил вечным пером по столу.

«Я же не вещь, черт возьми! — думал Авенир Евстигнеевич. — Когда упаковывают ламповые стекла, их обкладывают соломой, чтобы не разбились. А я разве тоже вещица, которую нужно обложить чем-то мягким, вроде справки о здоровье несуществующих детей? Нет, я не вещь, я человек, коему свойственны все человеческие душевные переживания».