— А как бы ты ответил на такой вопрос: ревизор пишет, что он якобы не намерен был причесывать бюрократизм в нашем учреждении, так как от причесывания больше бывает растительность.

— А как же иначе? — возмутился Егор Петрович. — Он разве не знает, что каждый садовник ранней весной на деревьях веточки подстригает и причесывает. К примеру, акации: так ровненько подстригет, что любо-дорого посмотреть…

— Гмы… Это правда, — соглашался Родион Степанович. — Но он там насчет корня больше распространяется: говорит, что надо в корень глядеть…

— Вовсе дурак. Нешто корень обнажать возможно? Все дерево засохнет, росту не даст. За корнем другого порядка уход: почву вокруг его нужно окопать да взрыхлить. А затем поливать. А осень придет — окучивать надо. Вот как заботливые люди о корнях заботятся.

После ряда заседаний центроколмассовского актива служащие были успокоены и польщены — готовились воспринять всесоюзный масштаб. Учрежденская жизнь потекла плавнее, и никто уже не дрожал за собственную шкуру — о сокращении штатов не могло быть и речи.

Егор Петрович Бричкин продолжал прежнюю деятельность, и в его служебном положении ничто не изменилось. Однако в личной жизни произошли некоторые сдвиги. Как известно, Петр Иванович Шамшин до своего сокращения был неизменным советчиком Егора Петровича и составителем форменных бумаг, если эти бумаги исходили лично от Егора Петровича. Мужицкое практическое мышление оформлялось логической последовательностью, и обоюдное удовлетворение постепенно превращалось в личную дружбу. Но когда Петра Ивановича сократили, было суждено прекратиться и дружбе: Петр Иванович отмечался на бирже труда и не имел желания даже и в вечернее время навещать Егора Петровича, а Егор Петрович, придерживаясь мнения, что сокращают людей в виду их малой квалификации, тоже не считал нужным бывать у Петра Ивановича. И даже раз пренебрег его разумным советом — когда речь зашла о необходимости принять Петра Ивановича вновь на службу.

— Нет, друг, — сказал по этому поводу Егор Петрович. — Ты говоришь, что был моей правой рукой, — неправда: руки мои обе в исправности, а голова тоже в порядке. Руки твои половчее моих — не спорю. А дела-то у нас таким порядком шли: я топором рубил, а ты рубанком подстригал, чтобы, значит, глаже сходило. Рубанок-то, браток, без топора не обойдется, а топор и без рубанка проживет. Будет малость шершаво, да ничего.

После этого разговора дружба была потеряна окончательно, и на сердцах обоих остался неприятный осадок: Петр Иванович законно возненавидел топор, силившийся обойтись без рубанка, а Егор Петрович отбросил мысль о рубанке, старался заменить его подходящей вещицей, вроде фуганка или шершепки: приглаженный вид любил Егор Петрович и сам промасливал голову елеем.