В деле по приглаживанию мысли, изложенной на бумаге, исходящей лично от Егора Петровича, оказалась пригодной та рыжая делопроизводительница, которая трунила над Петром Ивановичем, напоминая ему об уроненном авторитете. Когда ее «рондо» впервые коснулось текста, изложенного Егором Петровичем, он осознал, что нужда в Петре Ивановиче окончательно миновала. В тот же день Егор Петрович отблагодарил рыжую делопроизводительницу взглядом, полным благородства, и назвал ласкательно:

— Вы — настоящая шершепочка!

Рыжая делопроизводительница, именовавшаяся Фридой Кольтман, рассмеялась и, не проникая в суть незнакомого ласкательного слова, была им заинтригована.

— Что значит слово «шершепочка»? — поинтересовалась она.

— Инструмент-с такой, — пояснил Егор Петрович, подчеркивая приставку «с», как вид некоего благородства. — Инструмент-с в плотничьем деле, который одновременно и гладит, и делает приглаженное поле волнистым. Как изволят быть волосы на вашей головке…

Фрида Кольтман лукаво засмеялась. Вечером, придя в свою квартиру, Егор Петрович думал о рыжей делопроизводительнице, и ему казалось, что раньше она бросала в его сторону прямые взгляды, и он им не придавал значения. Когда на берегу реки сидят несколько ловцов, закинувших свои удочки, каждый непременно следит за своим поплавком: заморгает чужой поплавок — нет того интереса, и усиливается интерес, когда заморгает собственный поплавок.

«Плотва, стерва, рыба хитрая, — думал Егор Петрович, — берется за бочок червяка, а не глотом, как дурашливый окунь».

«Однако и плотву изловить можно», — заметил какой-то внутренний голос.

«Ну да, можно», — подтвердил Егор Петрович, как бы отыскивая оправдание для своего легкомыслия: его поплавок тронула плотва — это он осознал и почувствовал.

«Седина в бороду — бес в ребро», — досадовал он, отгоняя от себя легкие мысли. Но увы, рыжая делопроизводительница вновь выступила на поле зрения: кудрявая головенка напоминала молодую яблоню, с которой в детстве Егор Петрович отрясал сочные плоды. Голубые глаза были похожи цветом на крыло голубки, приученной им в детстве клевать просо, насыпанное ему в ухо: клюв голубка опускала глубоко, а уха не трогала. Маленький рот, пухленькие красный губки были похожи на куст клубники, уворованный в детстве из барского сада. От стройного тела, обтянутого платьем, исходил какой-то приятный запах, запах, знакомый Егору Петровичу: такой запах имело белье офицерской жены, когда это белье Егор Петрович, будучи в денщиках, носил в прачечную. Какое необъемлемое воспоминание сосредоточилось в одной маленькой фигурке!