«Клопсик какой-то, — решил Егор Петрович, — взял бы вот, посадил на ладонь, долбанул кулаком, и богу душу отдала бы».

И ему показалось, что рыжая делопроизводительница, действительно, сидит у него на ладони, сжавшись комочком. Вот он уже размахнулся кулаком, чтобы сплющить, но вдруг его сердце сузилось.

— Мужик! Ты хочешь раздавить дорогой камушек, — послышался внутренний голос. — Не силься. Дорогие камни режут стекло. В твоих руках — жемчужина. Возьми и сохрани ее, и будет тебе, мужику, большой почет.

Егор Петрович схватился за голову, теребил взъерошенные волосы, будто бы силился вырвать их с корнем.

«Штучка! Настоящая штучка, как офицерская жена», — подумал он, вспомнив о своих обязанностях денщика. Офицерская жена, втайне именуемая им «штучкой», в то время часто приходила ему на разум.

Рыжая делопроизводительница, напоминавшая по внешности офицерскою жену, снова появилась перед глазами, и Егор Петрович невольно прошептал:

— Милая!

Теперь ему казалось все доступным, так как если по-старому восстановить табель о рангах, то его гражданский чин оказался бы куда выше штабс-капитана, — чин, который имел муж офицерской жены.

Фрида Кольтман тоже много передумала в эту ночь: она много видела в жизни городских мужчин, и они порядком ей надоели.

— Все на один лад: галантны, вежливы и скользки, как ужи!

Столкнувшись с Егором Петровичем, мужчиной тучного и упругого телосложения, она почувствовала в нем какую-то новую силу и сочность.

«Крепко, должно быть, там бурлит кровь. Инстинкт звериный, ненасытный».

Мы не будем вводить читателя во все подробности, приведшие их взаимоотношения к известному концу: все признаки оказались налицо, чтобы совершилось неизбежное, и никакого чуда, предотвращающего ход событий, не произошло.

Фрида не ошиблась: кровь, действительно, бурлила в жилах Егора Петровича, как нефтяные фонтаны, а сила трепетала в мышцах, как у бешеного тигра. Он с легкостью взмахивал ее на руки, подбрасывал к потолку и ловил, а она, свернувшись в его руках, как кошка, взвизгивала и замирала от страха и умиления.

И когда она, утомленная и упоенная сладострастием, лежала в кровати, то чувствовала, что утомленность есть наисладчайшая услада, а не неприятная усталь. Он лежал возле нее, тяжело дышал и сопел, а она, разглаживая его бороду, шептала:

— Милый, назови меня «шершепочкой».

— Ха-ха-ха! Дурочка, — смеялся он. — Шершепочка — дешевый инвентарь, а ты слишком дорога. Жемчужина — вот кто ты.

— Ах, не люблю. Не называй — противно: так все меня называют. Назови же, милый, «шершепочкой».