Егор Петрович промолчал, так как думал над действительным именем Фриды, не зная, как его произносить.

— Милый, уедем с тобой отсюда. Уедем в лес, выроем землянки, и будет твоя «шершепочка» резвиться по зеленым лугам, а ты будешь меня догонять. Догонишь — подбросишь так высоко, — до самого неба. Уедем, милый, — говорила Фрида, прижимаясь к его груди.

— Ишь, чего захотела! — полушутя, полусмехом ответил Егор Петрович.

— Уедем, милый! — шептала она. — Уедем, славный. В городе душно, люди бродят, как тени, куда-то спешат. А там — мы с тобой, цветочки, кусточки и травка. Твоя сила, моя слабость, душистый запах и красота природы. Ах, какое прелестное сочетание! Поедем, милый!

Фрида кинулась на грудь Егора Петровича и стала осыпать его поцелуями.

— Поедем, милый! Жутко жить здесь. Бежим!

— Слушай, девка, — перебил ее Егор Петрович, — я доселе думал, что шутку ты порешь, а ты, дурочка, взаправду, знать, говоришь. Да нешто можно, ежели я скоро всю власть центроколмассовскую заберу. Да я всех в бараний рог согну, а тебя, может, личным секретарем сделаю…

Фрида замолкла. Она, размечтавшаяся о жизни в лесу, среди лугов, поняла, что этот мужик растопчет не только дар природы, но и ее личное существование.

Егор Петрович был поражен неожиданностью: Фрида вздрогнула, вскочила и, как дикая кошка, вцепилась ему в бороду.

— Фу, какая гадкая борода! Швабра!

Затем она соскочила с кровати и, облокотившись на стол, зарыдала.

— Гадина! Гадина! — вскричала она. — Ползешь, гадина, и своей тяжелой ногой хочешь раздавить и уничтожить человека. Прочь, вон отсюда!

Ошеломленный Егор Петрович ушел не сразу: он не догадывался, к кому относятся слова рыжей делопроизводительницы — к нему или к ней.

— Уходи же! — крикнула она в изнеможении, и только тогда он понял, что «уходи» относится к нему.

— Боже мой! — проговорила она, выпроводив Егора Петровича. — Как я ошиблась! Как я ошиблась! Я еще думала, что нравы простых людей не испорчены…

Утром Фрида не вышла на занятия, а вечером ее посетил Егор Петрович.

— Иди, иди обратно, — крикнула она, когда он только что показался в дверях. — Видеть не могу вашу бороду.

Егор Петрович видел силу этой маленькой женщины, страшился и одновременно радовался этой силе.

«С характером баба, — думал он, — с огнем. Страсть люблю таких баб».

Егор Петрович чувствовал, что, и в самом деле, по-своему он полюбил рыжую делопроизводительницу, но почему полюбил — до конца не додумался.