…Незначительный круг друзей Прохора Матвеевича незаметно суживался, и только два человека часто посещали его — это Егор Петрович Бричкин и старый приятель Прохора Матвеевича — Павел Рукавицын.

По летам Рукавицын был несколько моложе Прохора Матвеевича, но он постоянно подчинял волю последнего собственному своеволию.

— Дай, дружок, папиросу! — произносил Рукавицын, переступая порог соковской квартиры.

Будучи курильщиком-любителем, Прохор Матвеевич потреблял папиросы высшего качества, как увеличивающие долгое время курки и дающие особо приятный запах.

Он зато каждую папиросу тянул не спеша, и дым, испускавшийся тонкой нитью, вьющийся в колечках, ласкал его взор. Обожая папиросы высшего качества, он с особой важностью открывал коробку перед носом Рукавицына.

— Фу, какая дрянь! — негодовал Рукавицын, подтягивая за пояс брюки, сползавшие с его худосочной талии.

Прохор Матвеевич хлопал часто ресницами и неуклюже прятал коробку с папиросами в карман. По последнее его действие парализовывалось возгласом Рукавицына:

— Стой, браток, не прячь папиросы! Твои хоть и дрянные, а у меня никаких…

Рукавицын брал из дрожащих рук Прохора Матвеевича коробку и по три папиросы закладывал за каждое ухо.

— Это, братишка, я про запас, — сообщал он. В дальнейшем Рукавицын садился за стол, поедал все явственное наличие, подаваемое досужими руками Клавдии Гавриловны, и выпивал значительные винные запасы, хранимые в соковском доме.

— Оторвался ты от нас, Прохор, — упрекал Рукавицын, — по научной части пошел, вот и размяк.

Научная часть, по мнению Рукавицына, заключалась в административной должности Прохора Матвеевича, и сам Рукавицын считал себя в этом деле обойденным.

— Ты пойми, Прохор, что хранится в этой коробке, — тыкая себя пальцем в лоб, говорил Рукавицын. — Тут, друг, хрусталь и мелкие крупицы золота…

Прохор Матвеевич подтверждал, что в рукавицынской голове в полном наличии ясный административный ум, и рекомендовал ему перестать пить.

— Ах, вот что! Пить перестать! — возмущался Рукавицы». — А знаешь ты, что у меня заложено вот тут?.. — Рукавицын ударял кулаком в собственную грудь, указывая то место, где у него что-то заложено. — Тут, друг, у меня сердце, понимаешь? А мое сердце — не сердце, а чувствительная пластинка…

Прохор Матвеевич соглашался и с этим рукавицынским мнением, памятуя, что и его собственное сердце есть организм чувствительности.

— Ты же, Павел, — прогульщик! — осторожно замечал Прохор Матвеевич, чтобы в его словах не слышался упрек.

— Ясное дело! — соглашался Рукавицын. — А ты думал, кто же я, если само сердце требует разгула?