— Кто тут? — спросила Татьяна, понимая, что никто не отзовется.

Полежала, боясь пошевелиться, и снова забылась в тяжком, тревожном сне. И приснилось ей, как будто идет она к дочке, которая смеется неслышно и зовет, зовет ее, расставляя ручонки, а сама не приближается, и сколько бы ни шла Татьяна навстречу, дочка оставалась на прежнем месте, все так же далеко и недоступно, чтобы обнять ее...

Она пробудилась от собственного стона и вcпомнила, что когда-то уже видела почти такой же сон.

Над кроватью стоял Матвеев.

— Видишь! — сказал он и покачал укоризненно головой. — Слышу, стонешь, зовешь... — Он взял табуретку, сел рядом. — Нельзя так. Домой тебе надо. Сколько собираешься мучить себя?

— Не знаю. — Она провела рукой по лицу. Рубцы смягчились, но все-таки они были.

— Не лицом человек красен, — проговорил Матвеев. — Мать ты, вот что главное. А остальное как-никак образуется.

— Что?! — испуганно вскрикнула Татьяна.

— Чего это ты перепугалась? — Иван Матвеевич огляделся удивленно.

— Свекор мой любит говорить «образуется»...

— А! Нога-то не болит больше?

— Нет.

— Ну и ладно. Я тоже, знаешь, от свекра твоего письмо получил... Про тебя интересуется. Что отписывать ему?

Она пожала плечами.

В комнату просунулась Полина Осиповна.

— Тебе чего, мать? — спросил Матвеев.

— За Татьяной Васильевной пришли.

— Кто?..

— Я, кто еще! — появляясь из-за спины Полины Осиповны, объявил Троха. — В Заполье надо ехать, ребенок заболел там. Лошадь я запряг. Поедем или как?..

— Конечно, поедем! — сказала Татьяна.