— Нас сейчас четверо, Татьяна приедет пятая, а потом... — Клава смутилась и покраснела. Все не могла привыкнуть к своему положению и стеснялась отца.

— Можно перегородку поставить. Получится две комнаты.

— А нам не отдадут комнату Анны Тихоновны? Ты бы похлопотал, отец.

— И думать не смей! — возмутился он. — Никуда я не пойду и просить не буду. Для нашей семьи и без того сделано много.

— Анатолий может сходить, — сказала Клава. — Он фронтовик, Татьяна тоже фронтовичка...

— И ему ходить нечего. Сколько он на заводе, чтобы комнату требовать?

— А что особенного?

— Особенно не особенно, а люди всякое могут подумать. — Он вздохнул, понимая, что дочка права в чем-то.

— Видишь, отец, у тебя болит голова о том, что подумают о нас люди, а как мы жить будем, тебя не интересует!

— Хватит, заладила! — Захар Михалыч начал всерьез сердиться. С ним всегда случалось так, когда он спорил, не будучи до конца уверен в своей правоте...

Позвонили в дверь.

— Толя, наверно, пришел, — обрадовалась Клава.

— Насчет комнаты с ним не смей говорить!

Но это был не Анатолий: явился управхоз в сопровождении участкового. Увидев милиционера, Антипов растерялся. Почему-то мелькнула в голове мысль: не случилось ли чего с Татьяной? Нет, они пришли, чтобы опечатать комнату Анны Тихоновны.

— Опечатывайте, раз положено, — сказал Захар Михалыч равнодушно.

— Кровать перенеси, отец, — сказала Клава.

— Верно. — Он направился к двери.

— Минутку! — остановил его управхоз. — Какую кровать вы собираетесь переносить?

— Внучкину.

— А почему она там?