— А все же!

Михаил молчал. Он старательно, точно был занят важным делом, обсасывал лимонную дольку. При этом морщился, едва сдерживаясь, чтобы не выплюнуть.

— Я жду, — напомнил Анатолий Модестович.

— Чего?

— Ясности.

— А ее не будет, отец. Ибо... — Он разделался окончательно с лимоном, с удовольствием сплюнул остатки в открытую дверцу. — Ибо ее нет, не существует.

— Как прикажешь тебя понимать?

— В прямом смысле, отец. В самом прямом. Ясность вне нас. Она живет сама по себе. — Михаил усмехнулся. — Как истина в последней инстанции.

— Не остроумно, — недовольно сказал Анатолий Модестович.

— Я не конферансье, который обязан быть остроумным всегда. Тебе плеснуть?

— Капельку.

— Капелька по капельке родился океан. Видишь, начинаю изощряться. Ты думаешь, дед действительно у Натальи?

— Нет. Но дождемся ее приезда. Кстати, я давно собирался у тебя спросить...

— Стоп, отец! Красный свет. — Михаил вздохнул. — Все-таки удивительная у нас семейка, честное слово. Все все знают, во всем разбираются... Хорошо, я отвечу: не волнуйся, я постоянно, каждую минуту помню, что Наталья моя двоюродная сестра, то есть близкая родственница, и поэтому питаю к ней нежные братские чувства. Ты удовлетворен?

— Не вполне.

— Тем лучше! Потому что удовлетворение, как и умиротворение, противопоказано живому человеку. Где-то здесь граница, за которой, как думали древние, находится царство теней. Но мы-то с тобой пока не тени, верно?..

На крыльцо вышла Клавдия Захаровна. На ней был спортивный костюм, плотно облегающий фигуру, отчего издали и в сумерках она казалась, несмотря на свои сорок с лишним лет, девочкой-подростком, и Анатолий Модестович откровенно любовался женой.

— Мужчины, — позвала она, — ужинать!

— Сейчас, маман, — откликнулся Михаил. — А все-таки красивая у нас мать.

— Вы никак с бутылкой?! — В голосе ее не было гнева, она просто напускала на себя сердитость — положено, раз жена и мать.