Антон посмотрел испуганно и сделал короткой ручкой такой жест, точно земной шар повернулся в другую сторону. Хозяин только поморщился. Как это ни странно, но даже настоящее горе маленького мужчины не производит того впечатления, как горе мужчины большого.

– Тэночка уезжает… совсем… – простонал Антон, закрывая лицо руками. – Да, совсем…

– Анна Гавриловна? Уезжает? Зачем же ты здесь в такую пору? Впрочем, извини, может быть, это нескромный вопрос…

– Э, нечего скрывать: она прогнала меня еще с вечера… да. Ну, я и бродил всю ночь по городу, как собака.

– Гм… да-а.

Гость и хозяин посмотрели друг на друга. Все было ясно, как день. Маленький человечек сделал какое-то больное движение и заговорил, быстро роняя слова:

– Видишь ли, Иван Васильевич… Я, да, я считаю тебя лучшим своим другом… да. И поэтому пришел к тебе… Ты видишь, в каком я положении?

– Опять история с докторшей? – строго спросил Иван Васильевич, хмуря брови.

– Какая там докторша… Это уж давно позабыто.

Гость даже улыбнулся, а хозяин сделал нетерпеливое движение. Последний вспомнил, что Антон только на днях вернулся из Петербурга, значит, привез с собой какое-нибудь приключение.

– Послушай, Антон, у тебя странный характер, чтобы не сказать больше… Я могу только удивляться тебе.

– Презирай меня, бей, но спаси… Я тебя буду просить на коленях.

Маленький человечек быстро скатился со своего кресла и действительно очутился на коленях. Он умоляюще протянул вперед свои маленькие ручки и заговорил еще быстрее, точно кого-то догонял:

– Спаси, спаси… Ваня, спаси! Я знаю, что ты сейчас презираешь меня, – я сам презираю себя. Но все-таки спаси… Ты знаешь, какой характер у Тэночки?..

– Послушай, Антон… Что же я могу сделать?.. Это не в первый раз…

– Клянусь тебе всем святым, что в последний. Больше ни-ни… Будет. О, довольно… И потом, ты знаешь, как я люблю Тэночку.

Иван Васильевич взял гостя за руку, подвел к зеркалу и проговорил:

– Посмотри, у тебя седые волосы пробиваются на голове… Как тебе не стыдно, Антон! Мы уж совсем старики… Пора остепениться!..

В зеркале обрисовались два портрета. Один толстый обрюзглый мужчина за сорок лет – в том возрасте, когда женщины проходят мимо, другой походил на цыпленка. Зеркало являлось для обоих самым жестоким обвинительным актом, какой только можно было себе представить. Иван Васильевич уже давно примирился со своей участью и мог только удивляться роковой жизнерадостности Антона.

– Видишь ли, Ваня, я еще жить хотел, то есть даже и не жить, а так… вообще… – оправдывался Антон, оправляясь перед зеркалом. – Докторша пустяки, это давно прошло, а… Одним словом, Тэночка тебе лучше расскажет. У тебя, право, есть такое особенное уменье разговаривать с женщинами…