– Так совсем уехал-то? Чего сказал-то?

– Сам, говорит, не знаю.

– Да пошли ты его к черту! Плюнь. Какой! «Сам не знаю»! У него жена где-нибудь есть. Что говорит-то?

– Не знаю. Никого, говорит, нету.

– Врет! Любка, не дури: прими опять Кольку да живите. Все они пьют нынче! Кто не пьет-то? Мой вон позавчера пришел… Ну, паразит!..

И Верка, коротконогая живая бабочка, по секрету, негромко рассказала:

– Пришел, кэ-эк я его скалкой огрела! Даже сама напугалась. А утром встал – голова, говорит, болит, ударился где-то. Я говорю: пить надо меньше.

И Верка мелко-мелко засмеялась.

– И когда успела-то? – удивилась опять Люба своим мыслям.

– А? – спросила Верка.

– Да когда, мол, успела-то? Видела-то… всего сутки. Как же так? Неужели так бывает?

– Он за что сидел-то?

– За кражу… – И Люба беспомощно посмотрела на подругу.

– Шило на мыло, – сказала та. – Пьяницу на вора… Ну и судьбина тебе выпала! Живи одна, Любка. Может, потом путный какой подвернется. А ну-ка, да его опять воровать потянет? Что тогда?

– Что? – не поняла Люба.

– Да воровать-то кинется?.. Что тогда?

– Что тогда? Посадют.

– Ну, язви тебя-то! Ты что, полоумная, что ли?

– А я сама не знаю, чего я. Как сдурела! Самой противно… Вот болит и болит душа, как скажи, век я его знала. А знала – сутки. Правда, он целый год письма слал…

– Да им там делать-то нечего, они и пишут.