Старик помолчал… И в его крестьянскую голову пришла только такая мысль:

– Это ж сколько они на такси-то прокатывают – от города и обратно? Сколько с километра берут?

– Не знаю, – рассеянно сказала Люба. – Десять копеек.

Она в этом госте почуяла что-то худое.

– Десять копеек. Десять копеек на тридцать шесть верст… Сколько это?

– Ну, тридцать шесть копеек и будет, – сказала старуха.

– Здорово живешь! – воскликнул старик. – Десять верст – это уже рупь. А тридцать шесть – это… три шестьдесят, вот сколь. Три шестьдесят да три шестьдесят – семь двадцать. Семь двадцать – только туда-сюда съездить. А я, бывало, за семь двадцать-то месяц работал.

Люба не выдержала, вылезла тоже из-за стола.

– Чего они там? – сказала она. И пошла из избы.

…Вышла в сени, а сеничная дверь на улицу открыта. И она услышала голос Егора и этого Шуры. И замерла.

– Так передай. Понял? – жестко, зло говорил Егор. – Запомни и передай.

– Я передам… Но ты же знаешь его…

– Я знаю. Он меня тоже знает. Деньги он получил?

– Получил.

– Все. Я вам больше не должен. Будете искать, я на вас всю деревню подниму. – Егор коротко посмеялся. – Не советую.

– Горе… Ты не злись только, я сделаю, как мне велено: если, мол, у него денег нет, дай ему. На.

И Шура, наверно, протянул Егору заготовленные деньги. Егор, наверно, взял их и с силой ударил ими по лицу Шуру – раз, и другой, и третий. И говорил негромко, сквозь зубы:

– Сучонок… Сопляк… Догадался, сучонок!..

Люба грохнула чем-то в сенях. Вышагнула на крыльцо…

Шура стоял, руки по швам, бледный…