– Я прошу тебя, – сказала Люсьен после некоторого молчания, – не тронь его. Нам все равно скоро конец, пусть он живет. Пусть пашет землю – ему нравится.

– Нам конец, а он будет землю пахать? – Губошлеп показал в улыбке гнилые зубы свои. – Где же справедливость? Что он, мало натворил?

– Он вышел из игры… У него справка.

– Он не вышел. – Губошлеп опять повернулся к Егору. – Он только еще идет.

Егор все шел… Увязал сапогами в мягкой земле и шел.

– У него даже и походка-то какая-то стала!.. – с восхищением опять сказал Губошлеп. – Трудовая.

– Пролетариат, – промолвил глуповатый Бульдя.

– Крестьянин, какой пролетариат.

– Но крестьяне-то тоже пролетариат!

– Бульдя!.. Ты имеешь свои четыре класса и две ноздри – читай «Мурзилку» и дыши носом. Здорово, Горе! – громко приветствовал Губошлеп Егора.

– А чего они еще сказали? – допрашивала встревоженная Люба своих стариков.

– Ничего больше… Я им рассказал, как ехать туда…

– К Егору?

– Ну.

– Да мамочка моя родимая! – взревела Люба. И побежала из избы.

В это время в ограду въезжал Петро.

Люба замахала ему – чтоб не въезжал, чтоб остановился.

Петро остановился…

Люба вскочила в кабину… Сказала что-то Петру. Самосвал попятился, развернулся и сразу шибко поехал, прыгая и грохоча на выбоинах дороги.