– Не торопись.

– Дума твоя, Степан Тимофеич, дюже верная, – заговорил молчавший до того Лазарь Тимофеев. – Бывало у казаков: к царю с плахой ходили. Ермак ходил…

– Ермак не ходил, – возразил Степан. – Ходил Ивашка Кольцов.

– От его же!

– От его, да не сам, – упрямо сказал Степан. – Нам царя тешить нечем. И бегать к ему кажный раз за милостью – тоже не велика радость.

– Сам сказал даве…

– Я сказал!.. – повысил голос Степан. – А ты лоб разлысил – готовый на карачках до Москвы ползти!

Гнев Разина вскипал разом. И страшен он бывал в те минуты: неотступным, цепенящим взором впивался в человека, бледнел, трудно находил слова… Мог не совладать с собой – случалось. Он встал.

– На!.. Отнеси заодно мою пистоль!.. – Вырвал из-за пояса пистоль, бросил в лицо Лазарю; тот едва увернулся. – Бери Стеньку голой рукой! – Сорвался с места, прошел к носу, вернулся. – Шумни там: нет больше вольного Дона!.. Пускай идут! Все боярство пускай идет! Казаки им будут сапоги лизать!

Лазарь сидел ни жив ни мертв: черт дернул вякнуть про царя! Знал же: побежали от царева войска – не миновать грозы: над чьей-нибудь головой она громыхнет.

– Батька, чего ты взъелся на меня? Я ж хотел…

– В Москву захотел? Я посылаю: иди! А мы грамоту сочиним: «Пошел-де от нас Лазарь с поклоном… мы теперь смирные. А в дар великому дому посылаем от себя… одну штуку в золотой оправе – казакам, мол, теперь ни к чему: перевелись. А вам-де сгодится: для умножения царского рода».

– Батька, тада и меня посылай, – сказал Стырь. – свой добавлю.

На переднем струге астраханской флотилии стояли, глядя вперед, князь Семен Львов, стрелецкие сотники, Никита Скрипицын.

– Уйдут, – сказал князь Семен негромко.

– Отдохнули, собаки!

– Куды ж они теперь денутся?

– В Торки уйдут… Городок возьмут, тада их оттудова не выковырнешь. Перезимуют и Кумой на Дон уволокутся.

– А не то к шаху опять – воровать.