…А вот бандурист… Настроил свой инструмент, лениво перебирает струны. И так же неторопко, как будто нехотя – упросили – похаживает по кругу, поигрывает плечами какой-то нижегородский «перс». Он и не поет и не пляшет – это нечто спокойное, бесконечное, со своей ухваткой, ужимками, «шагом» – все выверено. Это можно смотреть и слушать бесконечно… И можно думать свои думы.

…А здесь свое, кровное, – воинское: подбрасывают вверх камышинки, рубят на лету шашками – кто сколько раз перерубит. Здесь свои таланты… Тонко посвистывают сверкающие круги, легко, «вкусно» сечет хищная сталь сочные камышинки. И тут свой мастер. Дед. Силу и крепость руки утратил он в бесконечных походах, на-махался за свою жизнь вволю, знает «ремесло» в совершенстве. Учит молодых:

– Торописся… Не торопись.

– Охота ишшо достать…

– Достанешь, если не будешь блох ловить. Отпускай не на всю руку… Не на всю, а чтоб она у тебя вкруг руки сама ходила, не от собак отбиваисся. Во, глянь…

– Ну…

– Хрен гну… Вишь, у меня локоть-то не ходит!

– Зато удар слабый.

– А тебе крепость сейчас не нужна, тебе скоро надо. А када крепость, тада на всю руку – и на себя. От-теньки!..

Полсотни ребят у воды машут саблями.

Степан засмотрелся со стороны на эту милую его сердцу картину. С ним Иван Черноярец, Иван Аверкиев, Фрол, Сукнин…

– С камышом-то вы – храбрые! Вы – друг с дружкой!

Перестали махать.

– Ну-ка, кто поухватистей? – Атаман вынул саблю. Рубака-дед громко высморкался, вытерся заморским платком необыкновенной работы, опять заткнул его за пояс.

– Что-то я не расслышал, – обратился он к молодым, – кто-то тут, однако, выхваляется? Э?

Молодые улыбались, смотрели на атамана.

– Я выхваляюсь! – сказал Степан.

– Эге!.. Атаман? Легше шуткуй, батька. А то уж я хотел подмигнуть тут кой-кому, чтоб маленько пообтесали язык… А глядь – атаман. Ну, счастье твое.

– А что, есть такие? Пообтешут?

– Имеются, – скромно ответил дед. – Могут.