– Год Афоньке было, – неохотно ответил Степан.

Алену, красавицу казачку, он отбил у татар Малого Нагая с дитем. Но вспоминал об этом редко. Афоньку, пасынка, очень любил.

– Ах, славно мы тада сбегали!.. – пустился в воспоминания подпивший дед Любим. – Мы, помню, забылись маленько, распалились – полосуем их. А их за речкой, в леске, – видимо-невидимо. А эти нас туды заманывают. Половина наших перемахнули речку – она мелкая, половина ишшо здесь. И тут Иван Тимофеич, покойничек, царство небесное, как рявкнет: «Назад!» Опомнились… А из лесочка их цельная туча сыпанула. Я смотрю – Степки-то нету со мной. Все рядом был – мне Иван велел доглядывать за тобой, Тимофеич, бешеный ты маленько был, – все видел тебя, а тут как скрозь землю провалился. Ну, думаю, будет мне от Ивана. «Иван! – кричу. – Где Степка-то?!» Глядим, наш Степка летит во весь мах: в одной руке – баба, в другой – дите. А за им – не дай соврать, Тимофеич, – без малого сотня скачет.

– Там к старухе моей никто не подсыпался? – опять спросил Стырь у Матрены.

За столом засмеялись.

– А то вить я возиться с ей не буду: враз голову отверну на рукомойник.

– Клюку она на тебя наготовила, твоя старуха… Ждет.

В землянку вошел казак.

– Батька, москали-торговцы пришли. Просют вниз пустить.

– Не пускать, – сказал Степан. – Куды плывут, в Черкасской?

– Туды.

– Не пускать. Пусть здесь торгуют. Поборов никаких – торговать по совести, на низ не пускать ни одну душу.

– Не крутенько ли, батька? – спросил Федор. – Домовитые лай подымут.

– Нет. Иван, чего об Алешке да об Ваське слыхать?

– Алешка сдуру в Терки попер, думал, мы туды выйдем.

– Это знаю. Послал к ему?

– Послал. Ермил Кривонос побег. Васька где-то в Расее, никто толком не ведает. К нам хотел после Сережки, его на войну домовитые повернули…

– Пошли в розыск. Приходют людишки?

– За два дня полтораста человек. Но голь несусветная. Ни одного оружного.

– Всех одевать, оружать, поить и кормить. За караулом смотреть.