Остановились на короткий привал: сварить хлебова и немного передохнуть.

– Загнал, батька.

– Куды он торопится-то? – переговаривались гребцы. – Али до снега на Москву поспеть хочет?

– Оно не мешало б…

– По мне, и в Саратове можно б зазимовать. Я там бабенку нашел… мх… Сладкая… Жалко, мало там постояли.

Атаману разбили на берегу два шатра. В один он позвал есаулов, татарских главарей, от мордвы – Асана Карачурина, Акая Боляева…

– Вот чего… Я их объявляю.

– Степан… – заговорил было Матвей.

– Молчи! – повысил голос Степан. – Я твою думку знаю, Матвей.

– Зря не даешь ему сказать, – упрекнул Федор. – Он…

– Я спрашиваю не его!

– Какого черта зовешь тада! – рассердился Федор. – Никому рта не даешь открыть. Не зови тада.

– Не прячься за других. Как думаешь? Говори.

– Что это – курице голову отрубить?.. «Говори». С бабой в постеле я ишшо туды-суды – поговорю. И то – мало. Не умею, не уродился таким. А думаю я с Матвеем одинаково: на кой они нам черт сдались? Собаке пятая нога. У нас и так вон уж сколь – тридцать тыщ.

– Говорить не умеет! А нагородил с три короба. Тридцать тыщ – это мало. Надо три раза по тридцать. Там пойдут города не чета Царицыну да Саратову.

– Они же идут! Они же не… это… не то что – стало их тридцать, и все, и больше нету. Две недели назад у нас пятнадцать было.

– Как ты, Ларька?

– Да меня тоже воротит от их. На кой?..

– Ни дьявола не понимают! – горестно воскликнул Степан. – Иди воюй с такими!