Все это тяжким бременем ложилось на Дэниела. Но сейчас, шагая с пылающим от восторга лицом под бледным светом звезд, он предвидел последнюю возможность исправить позорную и долго терпимую несправедливость. В тот момент, как никогда ранее, реальной казалась ему рука Провидения. И в его груди, раздуваемый растущей экзальтацией, разгорался огонь великого устремления.

Дэниел дошел до своего дома, небольшого коттеджа из красного песчаника в конце проезжей дороги, постоял минуту в маленьком, идеально ухоженном садике, где подстриженный газон обрамляли аккуратные клумбы с уже начавшими цвести примулами, львиным зевом и кальцеоляриями. Этот садик был предметом его гордости и одним из немногих его земных удовольствий.

Тяжело вздохнув, Дэниел принялся тщательно вытирать ботинки, поскольку Кейт, его жена, не допускала даже малейших следов на своем безукоризненно чистом линолеуме, а зимой так вообще заставляла его снимать сапоги, прежде чем порог переступить, и только после этого вошел. От ожидания и волнения сердце его билось чаще обычного.

Да, письмо лежало на столе, где для Дэниела, как обычно, был приготовлен чай, — письмо на рисовой бумаге с индийским почтовым штемпелем. Кейт вскрыла его. Дэниел устремил на жену долгий вопрошающий взгляд, а она стояла обеспокоенная, откидывая с лица седую прядь.

Будучи на четыре года старше Дэниела, Кейт преждевременно увяла до неопределенных оттенков бесплодного среднего возраста. Ее лоб был красивым, даже благородным, несмотря на морщины, которые проложили огорчения и разочарования, а вот нижняя часть лица — тонкие ноздри и поджатые губы — свидетельствовала об усталости и тайных огорчениях.

Одежда жены, скроенная из «остатков» и собственноручно ею сшитая на ножной швейной машинке, сейчас стоявшей накрытой у окна, была домотканой, старой и уныло серой и держалась на ней (или так казалось) лишь благодаря громадной броши с желтым топазом, приколотой посередине груди. Эта брошь, с обратной стороны которой хранилась, как в медальоне, прядь волос бабушки Кейт, была скромным фамильным наследием и, не считая обручального кольца, единственной драгоценностью Кейт. Каким-то образом брошь подчеркивала трогательную плоскость бесплодной груди, на которой она покоилась.

— Кейт, она возвращается? — наконец выговорил Дэниел.

Жена, подтверждая, медленно кивнула.

— Она у нас остановится? — Муж говорил быстро, словно опасался ее решения.

— Да, Дэниел, мы должны ее здесь принять. И к тому же принять приветливо. — Потом, поколебавшись, Кейт, понизив голос, добавила: — Только… надеюсь… за эти годы… она научилась вести себя.