Вскоре Хилиппу снова позвали к телефону. Звонил главный инженер Утуёки. Все в порядке, сообщил он, хотя секретарь райкома и сам это видел. В чем же было дело?

Главный инженер колебался. Затем объяснил, что дело было всего лишь в разногласиях между начальником и Павлом Николаевичем. Сначала он рассказывал очень неопределенно, но правда понемногу всплывала наружу. В ходе рассказа главный инженер все более укреплялся в уверенности, что первый секретарь райкома должен знать правду.

Тимофей Терентьевич, появившись на участке подключения, когда местная линия была уже отключена, потребовал снова проверить все результаты подготовительных работ, хотя Архипов уверял, что все в порядке. Архипов просил разрешения на подключение, а он не давал. Он настаивал на перепроверке и тех работ, которые были выполнены в его присутствии. На сильном морозе он, чтобы не замерзнуть, то и дело прикладывался к коньяку. Время от времени он шутил, что сегодня где-то справляют свадьбу и что он тоже хочет по этому поводу выпить.

Прибывший на место Арсентий Петрович увидел, что все в порядке. Он, кроме того, верил Архипову. Но начальник все еще не давал разрешения на подключение и стал спорить с главным инженером. Он, Тимофей Терентьевич, знает, что делает, у него власть, только у него есть право приказывать, с ним шутки плохи, это теперь все видят.

Тогда Арсентий Петрович «превысил свои права», как он признался по телефону. Он запретил Архипову подчиняться начальнику и потребовал подчинения себе, главному инженеру. Он приказал Архипову сделать подключение.

В заключение Арсентий Петрович сказал, что Тимофей Терентьевич сейчас дома, но, по всей вероятности, не в таком состоянии, чтобы разговаривать с первым секретарем райкома.

Филипп Харитонович от имени райкома поблагодарил Арсентия Петровича. Трубка замолчала. Затем послышался тихий голос главного инженера:

— Филипп Харитонович, можете ли вы благодарить от имени райкома человека, который не является членом партии?

— Могу. А впрочем, почему вы не в партии? Если не желаете, можете не отвечать.

Трубка долго молчала. Затем Арсентий Петрович медленно проговорил:

— Я и сам иногда думал об этом. Но теперь должен сказать, что еще не готов к вступлению в партию.

— Почему именно теперь вы пришли к такому выводу?

— Потому что считал себя беспартийным и держался в стороне от некоторых дел, прямо входивших в мои обязанности.

— Все ясно, Арсентий Петрович. Хорошо, что вы так думаете. Мы можем вернуться к этому вопросу, когда вы пожелаете. Еще раз благодарю и спокойной ночи.

Возвратясь к дому Максима, Хилиппя уже во дворе услышал смех, песню в сопровождении баяна, грохот танца. Но как только он открыл дверь, все снова смолкло, и люди уставились на него.

Хилиппя придал лицу веселое выражение:

— Что это за свадьба, где все сидят и молчат?

Он подошел к умывальнику, вымыл лицо холодной водой, растер жестким полотенцем и сел за стол. Максим налил ему чаю, но Хилиппя отодвинул стакан и спросил:

— Что это такое? Неужели отец невесты думает отделаться на свадьбе единственной дочери только чаем?

Это произвело впечатление спущенного курка, прорвавшего напряжение, и свадьба вновь заиграла.

Хилиппя встал:

— Не потанцевать ли нам? Позволит ли жених невесте станцевать с ее дядей?

Затем он танцевал с женой.

— Ты сегодня танцуешь так же, как тогда, когда был моряком, — с искренней радостью прошептала Татьяна Федоровна.

Хилиппе захотелось на время сменить гармониста, чтобы тот потанцевал. Парень уже давно не опускал инструмента с колен. Хилиппя попробовал, приложил пальцы к клавишам, послушал, что можно извлечь из гармоники. И после этого оторвал такую залихватскую польку, что все кинулись искать себе партнеров. Хилиппя играл хорошо, как в лучшие годы молодости. Его никто не учил, он самоучкой овладел инструментом и играл на вечерах на лесопункте.

Было далеко за полночь. Гостей оставалось все меньше и меньше. Первыми ушли старушки.

— Мы, молодежь, еще посидим, — объявил Матвей Геттоев.

— Это ты, Матвей Николаевич, отдал приказ расходиться в порядке старшинства?

Геттоев, который обычно в карман за словом не лез, печально вздохнул:

— Кому я теперь могу приказывать, когда собственная жена не подчиняется! Ты же знаешь, что я уже не начальник. Новый принял дела и наводит свои порядки.

— Ну и как, справляется?

— Парень он умный, — ответил Геттоев. — Вот только молод еще и не знает всех дел нашего лесопункта.

— Ты бы помог ему, советами хотя бы.

К мужчинам подошла Вера.

— Я же просила сегодня не говорить о кубометрах и лесовозных дорогах, — упрекнула она их.

— Они говорят о людях, — защитил брата Максим.

Импи стала собираться домой.

— Куда ты? — Хилиппя обернулся к ней. — Надо соблюдать порядок старшинства. Мы же относимся к молодым.

Импи все-таки отыскала на вешалке свое пальто. Хилиппя помог ей одеться. Прощаясь с ним у дверей, Импи спросила с беспокойством:

— Скажи мне... Как обстоят его дела? Тимофея Терентьевича?

Внимательный взгляд Хилиппы задержался на встревоженном лице Импи, и ему захотелось успокоить ее.

— Я надеюсь, что все будет хорошо.

Молодежь отправилась провожать молодых в комнатку жениха. И хотя петь ночью на улицах маленького поселка не вполне прилично, но что поделать с молодежью, если ей весело, если кто-то счастлив, если вся жизнь впереди. Когда сегодняшние молодые доживут до старости, они будут ночью спать и ворчать на тех, кто в свою очередь станет справлять свадьбы и петь по ночам.

Провожающие вернулись в дом Максима, чтобы помочь хозяевам привести квартиру в порядок. Здесь осталась мать жениха. Марина отняла сына у матери, по крайней мере лучшие его чувства.

Хилиппя с женой поехали в обратный путь. Они устроились теперь на заднем сиденье, переднее уступили писателю из Петрозаводска, направлявшемуся в Утуёки. Писатель собирался поехать туда позже, в воскресенье или в понедельник, но вдруг ему в голову взбрело отправиться именно сейчас, на исходе ночи. Таковы люди искусства. Внезапно рождаются у них неожиданные причуды, Филипп Харитонович пытался внушить ему, что человеку, не сведущему в специфике строек подобного рода, трудно будет вникнуть в состояние дел в Утуёки. У писателя имелась своя точка зрения на этот счет. Его интересовали люди.

Гостиница в Утуёки, правда временная, помещалась в одной комнате. Сонная дежурная устроила туда писателя и удалилась в свою каморку. Хилиппя взглянул на окна квартиры Тимофея Терентьевича. Они не светились, как и окна стройконторы. Машина продолжала путь, тихо шурша в ночи. Шофер Макар просидел за свадебным столом, не прикоснувшись к рюмке. Максим при прощании положил ему в карман бутылку, ради воскресного дня.

Филипп Харитонович раздумывал, стоит ли завтра, в воскресенье, попытаться встретиться с Тимофеем Терентьевичем и будет ли от этого хоть какая-то польза делу.

5. ЖИЗНЬ НЕ ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ

5. ЖИЗНЬ НЕ ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ

«Все образуется... Надо только делать вид, словно ничего особенного не произошло... Это просто печальный эпизод... Только эпизод... Только преходящее... Все наладится и будет как прежде...»

Тимофей Терентьевич мысленно повторял эти слова со всей силой воли, когда спускался по крутым ступенькам спального вагона на вокзальную платформу.

«...Словно ничего особенного не произошло...»

Но у вагона его никто не встречал. Такого еще не бывало. Раньше у вагона его встречал хотя бы шофер. Сейчас его не было. Правда, машина стояла на прежнем месте, около вокзала. Знакомая машина, отданная в его личное распоряжение. Тот же шофер сидел за рулем. Он не потрудился даже выйти из машины, а только открыл изнутри дверцу Тимофею Терентьевичу. На приветствие ответил, услышав его сначала от пассажира.

Тимофей Терентьевич постарался встать выше таких мелочей. Если подумать, можно и водителя понять. Он тоже попал в эту историю как кур в ощип.

Тимофей Терентьевич уверял себя, что именно теперь, возможно сегодня, его дело пересмотрят заново, после чего все наладится, все вернется в прежнее русло. Он хотел быть сам себе гипнотизером: ему надо повторять одно и то же, чтобы поверить в силу своих слов.

Шофер не разговаривал. Хоть он и раньше ничего не говорил начальнику первый. Он только отвечал на вопросы, а получив приказ, отвечал: хорошо, будет сделано. Сейчас Тимофею Терентьевичу хотелось спросить, что нового на стройке, какие изменения. Но он сообразил, что ему по положению не подобает расспрашивать шофера. Тимофей Терентьевич не мог уже ничего приказать ему. Было бы больно услышать, что даже шофер не подчиняется ему. Так могло произойти. Сегодня шофер получил от кого-то другого приказ встретить Тимофея Терентьевича и привезти его со станции в Утуёки.

Пассажиру и без слов было видно, что водитель сегодня не такой, каким был прежде. Прежде его лицо и поза, когда он сидел рядом с начальником, выражали одно лишь послушание. Сейчас его внешний вид и все его существо говорили о том, что он везет совсем незнакомого, чужого приезжего, которого велели доставить оттуда-то туда. Словно бы он был таксистом, а не водителем служебной машины. Он закурил папиросу. Прежде он привык каждый раз спрашивать разрешения начальника на это. Сейчас курил без всякого разрешения.