То же самое, но по-другому чувствовала учительница Импи Матвеевна, хотя была на десять лет моложе. Она пыталась работать с прежней энергией, тщательно готовилась к каждому уроку. Стремилась участвовать во всех начинаниях Дома культуры, хотя и быстро утомлялась. Когда уставала, не могла даже читать, а раньше чтение служило отдыхом. Ее возраст сказывался в том, что ей стало интереснее общаться с людьми постарше. Старушки стали лучшими ее друзьями в часы усталости. Она стала время от времени навещать Матвея Николаевича, пить чай и предаваться воспоминаниям. Когда Геттоев был начальником, у него с Импи было мало точек соприкосновения по той простой причине, что начальник лесопункта имел еще меньше свободного времени, чем учительница.

Теперь они говорили не только о прошлом. Матвей Николаевич любил рассуждать о своем будущем. У него родился план, о котором он рассказывал с тем же воодушевлением, с каким в прежние годы — о различных новшествах на лесоразработках или в жизни поселка. Он тщательно изучил одну книгу, попросив библиотекаршу продлить ему срок ее сдачи. То было наставление по индивидуальному садоводству. Подобная тематика прежде никогда не интересовала его. Он изумлялся тому, чего можно достичь при умелом садоводстве даже в Карелии. Он решил заняться клубникой, веря, что ее можно выращивать здесь, как и в других местах. На его участке земля оказалась подходящей для ягод.

— Почему бы им не вызреть, — поддержала его Импи. — Зреет же в наших местах лесная земляника без всякого ухода, а они одной породы с клубникой.

Юмор Матвея Геттоева был такого свойства, что он проявлялся иногда помимо его желания:

— Одной породы, но клубника получила высшее образование. Раньше ей не нравилась карельская почва, как всем с высшим образованием. Сейчас-то их здесь достаточно. Разница между лесной земляникой и клубникой такая же, как между мной и новым начальником. А в остальном мы одинаковые люди. Разница только в возрасте и образовании. И в национальности, хотя эта разница не имеет теперь никакого значения.

Матвей Николаевич начал со смехом рассказывать, как бы в продолжение, что в лесу в трудную минуту можно услышать ругательства самое меньшее на двух языках. Карельское ругательство, соответствия которому нет в финском языке, является точным переводом с русского, но таким благозвучным и сочным, какой редко встречается в переводной литературе. Он слышал даже, как Кириленко ругался по-карельски, хотя вообще еще слабо понимал этот язык.

Однажды Матвей Николаевич спросил у Импи:

— А знаешь ли ты, когда и от кого жители Лохиранты впервые услышали ругательства на русском языке? Не знаешь? От русского попа. История не совсем для женских ушей, но я постараюсь рассказать без плохих слов.

Это произошло задолго до революции. В Лохиранту приехал молодой русский поп. Он недавно обосновался в этих местах и хотел познакомиться с паствой даже самых отдаленных деревень. Во многих деревнях устраивал молебны, хотя почти никто тогда не понимал русского языка, но не все ли равно, лишь бы не забывали О боге. Собираясь в обратный путь из Лохиранты, поп выбрал в гребцы себе молодую красивую женщину. Озеро Лохиярви невелико, молодой гребец может пересечь его без отдыха, но поп потребовал сделать передышку на острове Пурнусаари. Женщина поняла его только по жестикуляции. На острове поп сразу же начал приставать к женщине, которая пришла в ужас от намерения попа. В последнюю минуту ей удалось столкнуть лодку в воду и прыгнуть в нее.

Поп провел на острове в одиночестве целые сутки, пока не приехали спасать его двое мужиков. Они-то и услышали от попа русские ругательства в подробностях. Красноречие попа продолжалось долго, так что мужики запомнили ругательства и потом научили им других.

Импи пора было уходить готовиться к завтрашним урокам. Матвей Николаевич не нашел покоя дома и отправился на прогулку. В задумчивости он пришел туда, куда привык раньше ходить по вечерам, — к конторе лесопункта. Дверь кабинета начальника была приоткрыта, и, как прежде, там было много народу. Мастера, бригадиры и другие посетители с вопросами или жалобами, а то и просто ради времяпрепровождения. Новый начальник, судя по всему, говорил по телефону. Геттоев угадал, что на другом конце провода находился директор леспромхоза. Дневные показатели, очевидно, были не блестящими, потому что начальник объяснял:

— Вам же известно, что понедельник — день тяжелый, как любил повторять Матвей Николаевич. Во вторник показатели будут лучше, в среду — уже средние.., Я не каламбурю, я дело говорю...

Жизнь продолжается. Его еще помнят, констатировал бывший начальник, печально улыбаясь. И он решил не входить в контору, как первоначально задумал. Зачем он пойдет туда теперь? Там хватало тех, у кого были дела к начальнику.

Так ему и не довелось больше войти в контору. Случилось такое, чего с Матвеем Николаевичем никогда не случалось. Он попал в больницу. Однажды утром он почувствовал такую боль в сердце, что жене пришлось позвать врача. Врач сразу распорядился срочно положить его в больницу. Не помогли никакие уверения больного, что и так пройдет дома.

В течение многих дней к больному не пускали никого, кроме жены. Потом он почувствовал себя лучше и потребовал выписки. Но в больнице требовать может только врач. Он разъяснил больному, что, когда он почувствует себя лучше, его отвезут в районную больницу, если не прямо в Петрозаводск. Но врач разрешил допуск к нему других посетителей. Правда, не в таком количестве, как хотели люди. По словам врача, визиты утомляли больного, хотя сам он от посетителей совсем не уставал.

Подошла очередь Импи. Она казалась озабоченной состоянием больного больше, чем он сам.

— Болело ли у тебя когда-нибудь раньше сердце? — спросила Импи.

— Как оно могло болеть, когда времени на это не было! Только ноги болели.

Ноги ныли и сейчас. Меньше, когда на них не лежало одеяло. Он отодвинул одеяло и, разглядывая свои ноги, рассказывал:

— Этим ногам досталось, они прошагали не один километр. Они носили меня по чащам, вдоль и поперек всех вырубок. Да еще из Карелии до Берлина. Когда был молодым, ноги не болели, тогда они не давали мне покоя, даже когда я уставал. Руки болели, если несколько дней косил или валил деревья, а ноги вечером несли к девушкам. Такие они были, ноги мои, разбойники. Ноете вот теперь. Один только случай в жизни был, когда ногам показалось, не лишку ли я на них взвалил.

— Какой это случай? — спросила Импи.

— Зимой сорок третьего нам пришлось шесть часов простоять на сильном морозе в болоте. Болото не замерзло, только сверху набросало много снега. Тело до самого пояса было в ледяной воде. Голову надо было держать на снегу. Ее нельзя было поднять, потому что ты поднял бы ее в последний раз. Вражеские пули свистели над головой спереди, а свои — сзади. Будь недвижен и стреляй, сколько можешь. Тот день оставил память в ногах. Болят с тех пор, чтобы я не забыл того дня.

— Как же ты на работе все время был в движении на больных ногах?

— Что ты! При ходьбе они не болели. Некогда им было болеть, они должны были ходить. Теперь, когда у них нет другой работы, они болят, бездельники.

— Да, такая у тебя была жизнь... У тебя есть эта народная мудрость и манера говорить, — словно бы вслух размышляла Импи. — Ты ведь раньше, я слыхала, знал предания? Надо бы записывать их от всех, кто помнит, чтобы чужие их не унесли. Чтобы остались своему народу. Былины, сказки, пословицы, руны.

— Кто может унести? Слушай, я расскажу тебе одно предание. Только не помню, слышал от кого или просто своей глупой башкой сочинил.

— Расскажи.

— Жила однажды жадная и глупая баба. Все хотела принести в свой дом да в свой котел, чтобы другим не досталось ничего. Только о том и думала, чего бы взять у чужих и принести к себе. Была зима. Баба пошла ночью к соседской проруби и начала из нее носить воду в свою прорубь. Носила ночь, носила другую, носила третью. Поди знай, может, и сейчас носит. Вот и все мое предание. Мудрость народа не уменьшается, ее никто не может унести.

Пришли предупредить Импи, что больного нельзя утомлять слишком долго.

— Лошадь не устает стоять, а мужик — лежать, — уверял больной, но врач в эту народную мудрость не верил.

На прощанье Геттоев сказал Импи:

— Помни, Импи, летом я обязательно угощу тебя этой образованной клубникой.

Подошла очередь навестить Геттоева и Яакко. Он тоже перешел на пенсию и перебрался из Утуёки домой.

— Мы же из одной деревни, почти одного возраста и сейчас во всем равны — оба пенсионеры, — говорил Яакко. — Оба были в одном огне, когда потребовались мужчины. Разница только в том, что ко мне всегда были несправедливы, к тебе же — нет. Ты тоже всегда обижал меня, никогда меня не любил. Да я не помню зла, я такой. Теперь нам нечего делить, оба как есть пенсионные деды, которым уже ничего не нужно...

— Не совсем так, чтобы уж ничего, — возразил Матвей Николаевич. — Мне, во всяком случае, еще много чего надо. Лишь бы выбраться отсюда да встать снова на свои ноги.

— Чего тебе еще нужно? Новую должность? Богатство? Славу? Или пенсию побольше?

— Нет, не угадал. Намного больше. Я хочу того же, что и ты. Да, да, того же. Дай я растолкую. Мы оба в том возрасте, когда уже не предвидится никаких изменений. Оба хотим продолжать в том же духе, как жили до сих пор... Хоть и на пенсии, но будем прежними. Понимаешь?