—Он уехал? — почти безразлично спросила Импи.

— Он уехал туда, — женщина показала рукой на небо.

У Импи словно что-то оборвалось внутри. Одной рукой она вцепилась в край прилавка, а другой стала растирать щеки, чтобы никто не заметил бледности, разлившейся, как она почувствовала, по ее лицу. Она больше ни о чем не спрашивала, но вся очередь снова заговорила, раскрывая подробности: где, когда и как.

Импи окаменела на месте. Перед ней образовалось пустое пространство, потому что очередь двигалась.

— Импи Матвеевна, берите без очереди, — предложила женщина, первая сообщившая новость.

— Да, да, идите без очереди, мы не торопимся.

Люди освободили ей место.

— Нет, нет, я не... — Импи искала выхода из создавшегося положения. — Я же забыла дома кошелек с деньгами. Надо сходить за ним. — Такая бескорыстная ложь пришла в голову Импи как-то невольно.

— Да что ты, деньги есть. Сколько тебе надо?

Нашлись и другие помощники, но Импи не хотела помощи ни от кого:

— Нет, я же чуть не забыла одно дело, боже мой!

Импи вышла из магазина и побежала. Она спешила. Она сказала в магазине правду: она упустила из виду нечто важное. Она почти забыла, что стояла в магазине и что не выдержит больше ни секунды. Пробежала по мосткам так быстро, как если бы горел ее дом. Мостки обжигали ноги, хотя на них лежал затвердевший снег. Лившаяся из глаз влага обжигала так, что она едва различала дорогу. Она не видела знакомых, которые попадались навстречу и оборачивались, смотря ей вслед.

Она помнила только, что дверь надо крепко запереть изнутри. Пальто и сапожки она забыла снять, упав ничком на постель. Только здесь она дала волю своей тоске. Болезненный плач сотрясал все ее существо. Временами громкие рыдания сменялись тяжелым всхлипыванием, словно она собирала силы для новых и новых приступов отчаяния.

Она не знала, долго ли проплакала, когда услышала стук в дверь. Пусть стучат, надоест, и уйдут, подумала она. Но стук продолжался, усиливался.

— Кто там? — смогла она наконец-то спросить.

— Я, новый врач. Что с вами, Импи Матвеевна?

— Я не могу впустить никого, неужели непонятно? Что вам надо?

— Мне сказали...

— Нет, нет, мне ничего не надо... Я не могу впустить вас, уйдите, пожалуйста, мне ничего не нужно.

За дверью затихло, но удаляющихся шагов тоже не было слышно. Импи ждала, кусая губы, чтобы не раздавалось всхлипов. Наконец она услышала удаляющиеся шаги. Тогда она снова упала на постель, принялась плакать и стонать, то про себя, то приговаривая приглушенным голосом:

— Ой, Тима, о-о-о, Тима, Тима! Почему я не была рядом с тобой... Почему так случилось... Ты был у меня первый и единственный, ты слышишь... Ты же знал об этом... Почему... Почему тебя больше нет...

...Тима не мог умереть. Он сидел рядом с Импи на берегу. Молодой, стройный, еще в офицерской форме... Тима рассказывал ей о своих планах. Рассказывал долго и красиво, уверенным голосом... «Раз уж пуля меня не взяла, я должен заплатить за это, конечно же... На полдороге я не остановлюсь... Мне надо добиться большого или ничего... Тебе, Импи, не надо заботиться ни о чем, только быть мне поддержкой, быть всегда рядом...»

— Тима, Тима, ты ведь добился, чего хотел. Я гордилась тобой, но так скрытно, что никто не догадывался. Тима, почему, почему так. Почему меня не было рядом с тобой, хотя бы в твой последний час...

Долгое время Импи видели только на уроках. Даже перемены она по возможности проводила дома, ибо жила около школы. В магазин ходила, когда там почти никого не было.

Однажды навстречу ей попался Максим. Он остановил ее и долго молча разглядывал. Хотел что-то сказать, но не находил слов. Потом решил, что нашел, и сказал:

— Постарайся выдержать, Импи. Уже ничем не поможешь.

Глаза Импи снова наполнились слезами. Не скрывая их, она подняла взгляд на Максима.

— Максим, дорогой, я знаю, что ты искренен. Только, будь добр, никогда больше, никогда не говори мне ни слова об этом... Спасибо, Максим, но, пожалуйста, отойди...

Ничто не продолжается бесконечно, даже горе и муки, хотя в памяти они сохраняются дольше, чем радость и счастье.

Время шло. Уже солнце начало днем пригревать, с крыш потекло. Подходила весна. Когда подходит весна, не только снега тают под солнцем...

6. ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

6. ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Безоблачное небо бывает и осенью, и зимой, но его беспредельная синева никогда не кажется такой высокой, как в лучах ослепительного солнца конца зимы. Поселковые дома становятся тогда как бы ниже, деревья, горы, возвышенности как бы уменьшаются. Снег становится белее, а там, где он потемнел от зимних следов, там он еще чернее.

Когда говорят, что весна носится в воздухе, это трудно передать словами, она только ощутима. Синоптики объясняют это примерно тем, что, когда наиболее холодные верхние слои воздуха начинают смешиваться с теплом нагретой солнцем земли и нижними слоями воздуха, они отражают свет иначе, нежели в другие времена года. Но те, кто не являются метеорологами, ощущают это своими чувствами. В ясные предвесенние дни душа наполняется ожиданием, которое тоже трудно выразить словами. О чем человек тоскует, чего ждет? Чтобы земля зазеленела? Чтобы вернулись перелетные птицы? Чтобы расцвели первые весенние цветы? Юная душа тоскует по чему-то красивому и большому, без точного обозначения и конкретной формы. Тоскует только по чему-то неопределенному, светлому, чистому, большому. В более зрелые годы на память легко приходят картины прошлых предвесенних дней, которые уже видятся как бы за дымкой тумана. И в пожилом возрасте приближение весны приносит приятное беспокойство, надежду на что-то хорошее и прекрасное.

Матвею Николаевичу Геттоеву не требовался будильник, чтобы проснуться почти минута в минуту в то время, в которое он привык вставать за многие годы работы. Проснувшись, он сразу вспоминал, что уже не нужен у гаража в момент отправки рабочих в лес, но он объяснял себе и другим, что надо же ему совершить утреннюю прогулку и вообще двигаться, чтобы совсем не облениться и не растолстеть на старости лет.

Его дружески приветствовали у гаража, теплее, чем в бытность его начальником лесопункта. Тогда к его воркотне, замечаниям, напоминаниям надо было относиться серьезно, что не всем нравилось. Теперь к этому относились с теплом, понимая, что человек ничего не может поделать со своим характером, а привычка сильна. И те, кто раньше, случалось, возражали начальнику, теперь соглашались со всеми замечаниями. «Да, Матвей Николаевич прав, мы постараемся принять это во внимание, но...» И затем облекали свое несогласие в такие слова, что получалось почти полное согласие. По старой привычке ему жаловались и излагали просьбы, с той лишь разницей, что сейчас его просили не о большем, чем сказать о деле новому начальнику, который относился к предшественнику с уважением и охотно выслушивал его советы и пожелания. Матвей Николаевич обещал и передавал новому начальнику те просьбы и пожелания, которые считал справедливыми. На необоснованные жалобы он отвечал сам, как прежде, когда был начальником. Мнение нового начальника по тому или иному деловому вопросу не всегда совпадало с его мнением, но он не вступал в спор, а обещал подумать или высказывал свою точку зрения с сомнением в голосе.

Матвей Николаевич часто выезжал с рабочими утром в лес и там тоже делал замечания и давал советы. В лесу к этому тоже относились мягче и согласней, чем раньше. Тогда были приказы начальника, которые надо было выполнять, теперь — только соображения бывшего начальника, которые можно принять к сведению, а можно не принимать.

Всех советов бывшего начальника уже просто-напросто не могли принять к сведению. Новый начальник ввел новые, современные правила организации труда и полной загрузки техники. Совсем недавно деревья трелевали обрубленными. Сейчас их волокли на биржу с ветвями, и там сучья обрубала машина, а не топоры. С Матвеем Николаевичем не спорили, чтобы не упрекать его в отставании.

Наконец Матвей Николаевич понемногу начал постигать, что хорошее отношение к нему было лишь сочувствием, уважением и дружелюбием, и не более того; он больше не был им нужен со своими советами и указаниями. И что, пытаясь участвовать в работе, помогая или направляя, он вроде бы мешает и напрасно тратит дорогое рабочее время. Он стал реже выходить к гаражу и выезжать в лес, а бывая там, только со стороны смотрел, как идет работа. В дело он вмешивался теперь только в чрезвычайных случаях, когда замечал грубые недостатки или упущения.

Время тянулось медленней, душу стало наполнять беспокойство. Он всегда охотно и умело столярничал по дому, умел обращаться с топором, рубанком, алмазом для резки стекла, шилом и прочими подобными инструментами, чему с детства учили всех деревенских ребят. Сейчас он попытался ремонтировать избу, мастерить мебель, но занимался этим с внутренним беспокойством. Он оставил и это. Охотнее, чем раньше, он читал книги и ходил в библиотеку 'менять их. Но и многие книги он не дочитывал до конца.

Он и сам понимал, что тревога и беспокойство, вероятно, симптомы старости, но ничего не мог с собой поделать. От таких мыслей он только становился подавленным.