Не сразу, но дочерям удалось убедить Мими поговорить о том, что происходило в действительности и как она к этому относилась.

Мими вспомнила, как шестнадцатилетний Джим угрожал ей огромной сковородой, а Дональд как-то раз пытался задушить из-за того, что она положила его лекарство не туда. «Я была в ужасе, и если бы не трое-четверо других мальчиков, наверное, умерла бы, такой мертвой хваткой он меня держал».

Мими без малейших колебаний сказала, что и Джим, и Джо умерли из-за лекарств, предназначенных помогать им. «Оба мальчика приходили в больницу и жаловались на боли в груди, а на них не обращали внимания, потому что они психически нездоровы. И оба умерли от сердечной недостаточности».

Она вспомнила, насколько была потрясена, узнав об отце Фрейденстайне. Они с Доном ничего не подозревали, потому что им ничего подобного и в голову не приходило. «Ну, как родители мы оказались не слишком сообразительными, ни в чем таком не разбирались. Мы были ужасно беспечны и отпускали сыновей с ним».

Мими рассказала о хрупкой психике мужа, которая, по ее догадкам, стала такой из-за военного опыта Дона. «Он очень много всего повидал. Но никогда не говорил об этом, просто носил все внутри себя». Госпитализация Дона во время службы в Канаде случилась через десять лет после войны. «Начальство авиабазы запаниковало, ведь он же был офицером разведки, и им понадобилось убрать его оттуда как можно скорее. Так он и оказался в госпитале Уолтера Рида. Никаких заболеваний не обнаружили, а на посттравматический стресс тогда не проверяли».

Заговорив о том, как ее обвиняли в психической болезни сыновей, Мими снова напряглась. «Мы ввязались в дискуссию с теми докторами, и они нас растоптали. Оказывается, мы – худшие родители на свете. Это было ужасно. Это больно ранило. Мы с Доном чувствовали себя морально парализованными. Просто цепенеешь, потому что не понимаешь, что делать. И поговорить не с кем. Мы были примерной семьей. Служили для всех образцом. И когда это впервые случилось, нам было смертельно стыдно».

Теперь она наконец-то могла выговориться, рассказать об этом стыде. «Ох, в этом было все дело, это же такой позор. Все эти обвинения извели меня настолько, что я не могла с подругами разговаривать, да и вообще… Все просто засело внутри, и от этого было очень тяжело. Думаю, тогда я нашла какую-то опору в католической церкви. Приняла все это как свой жизненный удел».

«Так что я оказалась раздавлена. А ведь считала себя такой хорошей матерью. Каждый вечер пекла пироги и печенье. Или хотя бы делала желе со взбитыми сливками», – сказала Мими.