— Защита, — раздраженно передернула Воронова плечами. — Сложно представить, что они себе придумают о том, что сделала Екатерина Николаевна, если «менты» докопались до истории с Сухоруковым. Первый вариант более травматичен, но и более правдоподобен.

— Тогда остановимся на нем, — поцеловал Лаву в макушку. — А теперь давай спать.

— Матушка закатит мне истерику, — вздохнула Воронова, устраиваясь удобнее. — И тебе.

— Переживу, — усмехнулся и потянулся к трекеру, чтобы переставить будильник на Энджи. Внес в наши со Славкой календари выдуманную встречу, чтобы было хоть какое-то оправдание для позднего появления в офисе обоих, и закрыл глаза.

Надо бы еще раз все-таки посмотреть документы и файлы, которые прислал Лысый и понять, стоит ли выкапывать Сухорукова. И если да, то какие тут варианты?

Следующий день и рабочий вечер прошли вполне спокойно, если не считать того, что Лава ворчала почти все утро: сначала на переставленный будильник, потом на подгоревшие тосты, дальше на чашку и вилку, которые я оставил на мойке, а не засунул в ящик, потом она ворчала на пробки, после на слишком большое количество пены в ее капучино, на Энджи, ботов-уборщиков, медленный лифт, слишком яркое солнце и холодный ветер.

В общем, Воронова ворчала на все и всех и совершенно этого не замечала. Даже Сашка попал под раздачу, просто потому что не вовремя попался на пути.

Она ворчала, когда мы оба вышли из Иннотек, когда сели в кар, ворчала всю дорогу до дома. Ворчание закончилось только тогда, когда мы снова оказались в ее квартире. Нахмурилась и замолчала, наверняка прокручивая в голове предстоящий разговор.

А в девять она нервно мерила гостиную шагами, чуть ли не подпрыгивая от каждого гудка, пока Энджи звонила Славкиной маме.

— Слав, может, все-таки сначала отцу? — спросил я.

— Бессмысленно оттягивать неизбежное, он все равно все расскажет маме, — отчеканила она. Интонации были неестественными и непривычными: без рокочущих нот, без привычного пробирающего контральто. Сухие и жесткие слова, как осенние листья, спрятанные на страницах старого альбома. — Причем быстрее, чем ты успеешь моргнуть. Несмотря на количество лет, прошедших после истории с Сухоруковым, они… все еще болит, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул, хватая ее за руку и заставляя сесть в кресло. — Расслабься.

— Ты не зна…

— Станислава, — раздавшийся в комнате журчащий голос не дал Лаве договорить, переливающаяся заставка Энджи на плоском экране на стене тут же сменилась картинкой, демонстрируя кусочки и обрывки личной жизни Виктории Александровны Вороновой.