— Катя звонила постоянно, — вздохнула Виктория Александровна, — после похорон. Требовала тебя вернуть, говорила, что мы тебя у нее забрали, что держим, что… много чего говорила. Караулила под дверями, звонила, стучала, ждала меня или отца твоего у подъезда, даже с кулаками на нас бросалась. Плакала, кричала, материлась в трубку, — снова короткий, отрывистый вздох. Славкина мама поправила нервным жестом ворот халата, волосы, снова опустила руки, прежде чем продолжить. — Мы пробовали с ней говорить, убедить первое время. Потом перестали.

— Я не помню звонков. Точнее, звонков от нее, вы тогда сказали, что отключили телефон из-за журналистов, — покачала Лава головой удивленно. — Стука или звонков в дверь тоже не помню.

— Конечно, — кивнула женщина, уголки губ на миг опустились, четче обозначая неглубокие морщинки у рта и глаз. — Ты на таких препаратах была, что я вообще удивлена, что ты хоть что-то помнишь. Да и Леша почти сразу звонок обрезал, потом мы и телефон отключили. Из-за журналистов тоже, конечно, но и… Катя не делала ситуацию лучше. Я хотела написать заявление, пойти к ней на работу, но… не смогла, — Виктория Александровна замолчала, отвернулась, пряча от меня и от Лавы взгляд.

— Мам? — осторожно позвала Слава.

— Стены в хрущовках такие тонкие… дочь… Я слышала, как она мечется по квартире, как плачет, как бормочет что-то, кричит. Все слышала… Вещи падали, звон стекла, шаги ее. Мяч. Димка футбол любил, да? Как любой мальчишка. Катя его в стену кидала… Играла, наверное, с Димкой. С тем Димкой, который в ее голове все еще жил.

— Мам…

Воронова-старшая провела рукой по мокрым, тяжелым волосам, выдохнула.

— Лешка на работе пропадал, старался дома только ночью появляться, потому что ты его боялась, — продолжала она, казалось, не обратив внимания на слова Славки. — А я с тобой была, дома. Все слышала… Видела ее иногда. Катя… Ей плохо очень было, скорее всего она пить начала, часто из пакетов магазинных бутылки торчали. В общем, я не стала никуда писать, ходить, звонить. Это… как старика камнями забить, понимаешь?

— Да, мам, — пробормотала Слава, сжимая руки на коленях до такой степени, что побелели костяшки пальцев.

— И Леше запретила. Зря, наверное, — покачала Воронова-старшая головой. — Жалость — отвратительное чувство, Славка, — она наконец-то снова повернула голову и посмотрела прямо на дочь, — никогда не иди у него на поводу. Оно делает людей бестолковыми и безвольными, прячет правду и слишком сильно сглаживает острые углы. Возможно, если бы я рассказала, Катю можно было бы вернуть из того зазеркалья, в котором она вязла все больше и больше.