— Напоить… Напоить… — Кэйдар повторял одно слово, как заклинание, себе под нос, метнулся к столу, где горой толпились чашечки, мисочки, кружечки с едой и питьём для Тавиния — всё почти не тронутое и давно остывшее. Тёплым осталось молоко в большом кувшине, простое козье молоко, разбавленное кипятком. Кэйдар отлил из кувшина в небольшую чашку с низкими краями, усевшись на край ложа, стал сам осторожно поить виэлийку. Та всё ещё находилась в бессознательном состоянии, но Кэйдар, разжав ей зубы, сумел-таки влить немного молока. Захлебнувшись, Ирида хрипло закашлялась, закрутила головой, судорожными пальцами вцепилась Кэйдару в руку, отталкивая от себя чашку с молоком.

— Пей! Пей, кому сказано!..

Она вряд ли понимала, кто перед ней, но голос узнала сразу — отпрянула, оттолкнулась от Кэйдара, как от заразы, сбрасывая с себя покрывало. Глянула вокруг мутным непрояснённым взглядом, Даиду и ребёнка не заметила вовсе, думала, что до сих пор находится в тюремной камере.

— Может, мне попробовать, господин? — осторожно предложила свою помощь Даида.

— Ничего, теперь она и сама сможет. — Кэйдар поднялся, пошёл за новой порцией молока, а Ирида настороженными глазами провожала своего хозяина, каждое его движение ловила. Кэйдар ещё добавил что-то, но слова заглушил плач проснувшегося ребёнка.

— Тирон!!! Тирон, маленький!.. — Ирида чуть с ложа не бросилась. Кэйдар перехватил в последний момент, удержал за плечи, сам удивляясь, какая в ней и откуда непонятная для истощенной женщины сила.

Даида шагнула ближе к протянутым рукам молодой матери, подавая ей ребёнка.

— Не надо! Не давай ей! — крикнул Кэйдар, хватая Ириду за руки, заслоняя собой Даиду и мальчика. — Она же искалечит его! Или снова убить попытается…

— Ну что вы, господин? — Даида рассмеялась. — Неужели вы сами не видите? — Подала ребёнка прямо через Кэйдара, нарушая его приказ, его волю. И Кэйдар сдался, отступил, смотрел со стороны на Ириду, на своего сына в её руках, понимая, что даже его сил теперь не хватит, чтоб опять разлучить мать и ребёнка. Но Тавинию ничто не угрожало, напротив, он и плакать перестал, смеялся, прижимаясь личиком к грязному, пропахшему камерой паттию Ириды, ладошками гладил лицо матери, а Ирида шептала приглушённо:

— Тирон, мальчик мой… Мой маленький мальчик… Мама больше никогда не оставит тебя… Мама любит своего маленького мальчика…

В эту-то минуту и объявился Лил. Вошёл без всякого предупреждения, так как вся прислуга дворцовая уже спала давно, и вопрос с его губ не успел сорваться при виде представшей перед ним сцены.