«Однако, – сказал Ван по-русски, – тебе там понравилось, в 1896 году, так мне сказала Марина».

«Ничего подобного! Я сбежала из Агавии среди ночи, забыв о багаже и взяв с собой рыдающую Бриджет. Никогда не видела, чтобы так жили. Ада превратилась в глупую brune. Застольные разговоры ограничивались тремя “К” – кактусы, коровы, кулинария, да еще Дороти отпускала комментарии насчет кубомистицизма. Он из тех русских, которые шлепают в уборную босиком, бреются в нижнем белье, носят подвязки, считают неприличным подтягивать штаны, но, вынимая монеты, придерживают правый карман брюк левой рукой, или наоборот, что не только неприлично, но и вульгарно. Демон, похоже, разочарован тем, что у них нет детей, хотя, после первого прилива теплых родственных чувств, к зятю “простыл”. Что касается Дороти, то это ханжеское и набожное чудовище, она приезжает погостить на несколько месяцев, решает, что есть, что пить, держит при себе связку ключей от комнат прислуги – о чем нашей поглупевшей брюнетке следовало бы знать, – к тому же имеет и другие ключики, отпирающие людские сердца – она, между прочим, пыталась наставить на путь истинной веры не только каждого американского негра, которого ей удавалось поймать, но и нашу достаточно православную мать, добившись, правда, лишь подъема акций Тримурти. Одной прекрасной ностальгической ночью —», продолжила Люсетта, переходя на английский.

«По-русски», сказал Ван, заметив, что английская пара заказала напитки и уселась поудобнее, навострив уши.

«Как-то ночью, когда Андрея не было дома (ему удаляли миндалины или что-то в этом роде), дражайшая бдительная Дорочка пришла проверить подозрительный шум в комнате моей горничной и нашла бедняжку Бриджет спящей в кресле-качалке, а меня и Аду, тряхнувших стариной, в одной постели. Вот тогда-то я и сказала Доре, что не намерена терпеть ее надзора, и немедленно уехала к Монарховому заливу».

«Некоторые люди определенно очень странные, – сказал Ван. – Если ты покончила со своей приторной канителью, давай вернемся в твой отель и закусим».

Она выбрала рыбу, он остановился на холодном мясе и салате.

«Знаешь, кого я повстречал сегодня утром? Старину Грега Эрминина. Это он сказал мне, что ты здесь. Его жена est un peu snob, правда?»

«Каждый un peu snob, – ответила Люсетта. – Твоя Кордула, которая тоже здесь, не может простить Шуре Тобаку, скрипачу, что в телефонной книге его имя стоит рядом с ее мужем. Сразу после ленча мы поднимемся ко мне в апартаменты, номер двадцать пять – мой возраст. У меня там роскошный японский диван и уйма орхидей, только что присланных одним из моих воздыхателей. Ах, Боже мой, мне только что пришло в голову – надо было взглянуть, нет ли карточки, – что они, быть может, предназначены Бриджит, которая послезавтра в половине четвертого, в Отёй, выходит замуж за метрдотеля “Альфонса Третьего”! Как бы там ни было, они зеленоватые, с оранжевыми и лиловыми пятнами, какая-то разновидность изысканных Oncidium, “кипарисовые лягушки” – одно из этих дурацких коммерческих названий. Я вытянусь на диване, как мученица, помнишь?»