«Где же Адальг?» – беззвучно кричали её глаза. – «Где его непобедимая армия? Почему он допускает такое?!»

– Этот остров слишком любит смерть, – задумчиво продолжал Беласк, гладя её по голове. Его взор был устремлён в портрет Вальтера, безвременно почившего главы семьи Видира, уступившего ему Чешуйчатый трон. – Слишком много значения придаёт покойникам. Так яростно мстит за них, так много думает о них, что, как ни парадоксально, забывает жить. Хотя я со стороны этих самых покойников сказал бы примерно следующее: мы не за то умерли, чтобы смотреть, как вы не находите себе покоя из-за нас. Мы умерли за вашу свободу и ваше счастье, так живите… иначе зачем это всё? Допускаю, конечно, что, поскольку мы все люди, и среди умерших полно эгоистов, которые не уймутся, пока не будут отмщены. Но, говорят, смерть даёт людям несколько больше мудрости, чем они имели при жизни. И, вероятно, большая часть всё же будет солидарна со мной. Живи, милая Вальпурга. И не печалься обо мне. Все мы там будем, но зачем хотеть этого раньше времени?

Голос его был умиротворяющим, ласковым, пускай и доносил страшные вещи. Эпонея притихла, зарылась носом в складки его потёртого сюртука. Ей хотелось сидеть с ним так вечно, говорить обо всём, пытаться узнать его перед тем, как навсегда потерять. А ему, напротив, долгое прощание стало в тягость. Беласк желал встретить свою судьбу. И знал, что захватчики будут до последнего истязать его ожиданием, чтобы ему не пришлось уйти слишком легко. Теперь он не смог бы уберечь возлюбленную дочь от правды, но и окунать её с головой в ужасы реальности в её нежные шестнадцать лет не хотел. Поэтому постарался быть таким деликатным, каким только мог. И переключил её внимание, попросив:

– Не забывай нашу придворную чародейку. Она тот человек, на которого ты всегда сможешь положиться. И пускай мы никогда не были с ней в ладах, я хочу, чтобы ты не повторяла моих ошибок.

«Он просит меня позаботиться о ней», – решительно подумала Эпонея. – «Так, как просил её позаботиться обо мне. Он прав; из-за этой войны она потеряла и мужа, и репутацию, и человека, которого, кажется, любила. Несправедливо будет упиваться собственным горем, отвернувшись от неё».

Это помогло. Беласк увидел в нежном лице Эпонеи готовность на подвиги. Вот только не знал, что она замыслила эти подвиги и для него в том числе.

– Тебе пора, – улыбнулся он и погладил её влажную щёку.

Она оторвалась от него, и горло её вновь сдавил плач.

– Я буду скучать, – прошептала она.

– Я тоже, – негромко ответил он. – Но я очень обижусь, если вдруг на моих поминках все будут в чёрном заливаться слезами и слушать скрипочки. Поняла?