– Граф запретил мне быть старухой, так что не поднимайте шум; я справлюсь, – твёрдо заявила она.

На следующий же день, десятого января, Эпонея была у Беласка. Заключённый в когда-то дамской спальне с узкими бойницами в старой части донжона, герцог Видира выглядел утомлённо, но по крайней мере достаточно сыто. Эпонея едва сдержала слёзы при виде него. Её траурная вуаль скрывала отчаяние и раскрасневшийся нос. Но даже под строгим наблюдением одного из солдат она имела полное право кинуться к «дяде» на грудь и прижаться к нему.

– Что с тобой теперь будет? – шептала она дрожащим голосом. – Они убьют тебя? Убьют? Может?..

– Нет, нет, не надо ничего замышлять, дорогая племянница, – утешал её Беласк. – Убьют меня в любом случае, но тебя это не коснётся.

Она подняла на него глаза. Увидела в его лице спокойствие и смирение с судьбой. И зарыдала в голос, вновь припав к его плечу.

– Я не смогу жить дальше! – задыхаясь, пищала она. – Я…

– Сможешь, – отрезал герцог. Он гладил её по спине, по плечам. Он был такой тёплый, такой родной, каким никогда не был. Почему она так мало интересовалась его жизнью, почему не уделяла ему внимание? Он всегда просто был, где-то там, на своём Змеином Зубе, пока всё веселье происходило меж оливковых деревьев Ририи или белокаменных улиц Харцига. А теперь – вот он, перед нею, дни его сочтены, а она даже не может назвать его «папа»!

– Я уговорю их не делать этого! – простонала она.

– Не получится, – покачал он головой и ободряюще улыбнулся своими абрикосовыми глазами, обрамлёнными сеточкой морщин. – Поверь мне, для меня это будет лучший выход. Я хотел бы тебе рассказать, почему, но… разрушать твою веру в семью для меня последнее дело. Просто живи, моя хорошая, просто будь и никогда не сдавайся.

– Но как? Я останусь совсем, совсем одна, – она достала чёрный носовой платок и принялась утирать пылающий нос.

– У тебя есть мама, – напомнил Беласк. Сперва Эпонея взволновалась за их легенду, но вспомнила, что Валь действительно не круглая сирота. – Она далеко, но она переживает за тебя. И будет счастлива увидеть тебя после войны. Ты же не расстроишь маму?

Эпонея спрятала лицо в свой платок. Она не знала, что сказать. Мама иногда отзывалась о папе слишком грубо. Так, будто давно разлюбила его. Но как можно было не любить его теперь, такого благородного и бесстрашного?

– Но ты мне тоже нужен, – она едва справлялась с новым приступом слёз.

– Да, но смотри вперёд, милая, – и Беласк, держа её рядом с собой на канапе, коснулся рукой её живота. – Я уже всё повидал, чего хотел. А у тебя всё впереди.