А вот кладбище…

Она потребовала лошадь для нужд придворной чародейки у портовых казарм и шагом поехала к Северным воротам. Вернее, к тому провалу в городской стене, что на месте них образовался. Теперь не скорость её влекла, а медлительность. И каждый камень на дороге хотелось ей рассмотреть, и каждое облако тумана в предгорьях. Слушать, как неспешно топают копыта и шепчет вереск. И не думать.

Навстречу ехал всадник, и она опустила глаза, спрятала их под вуалью остроконечной колдовской шляпы. А потом с удивлением узнала сэра Лукаса на его белом коне. Он вёз Эпонею, и она то плакала, то смеялась, но беспрестанно прижималась к нему чёрным траурным платьем. Они были увлечены друг другом, направляясь в город, и не заметили одинокую чародейку.

Захватчик утешает даму после того, как усилиями его стороны убили отца этой дамы. Абсурд? Абсурд. Бесчестие? Безусловно.

В душе всё равно было пусто, не было даже негодования.

Штабные встретили её радушно, но не стали донимать, когда она сказала, зачем приехала. Сил у неё было мало, и она не стала спешиваться. Кобыла то и дело выдёргивала поводья, чтобы цапнуть себе прошлогодней травы. А Валь просто смотрела на то, какими масштабными стали захоронения.

Сколько их! Она будто вошла в танцевальный зал в Амаранте. Все встречали её торжественным молчанием бесконечности. Играл вальс ветра. Рудольф, Глен, лорды Венкиль Одо, Барнабас и Зонен, старая леди Ориванз, Тристольф, Димти, Гленда… дядя Беласк.

Это её уже добило. Она сползла с седла, накинула повод на земляничное дерево и на негнущихся ногах подошла к могиле. Дядю похоронили рядом с монументом, оставленном Вальтеру. И на свежем холмике земли, облитом слезами Эпонеи, красовался венок тусклых зимних цветов. Возмущён ли герцог Видира романом дочери с сэром Лукасом? Или, по своему обыкновению, снисходительно ухмыляется? Он, кажется, считал, что люди без греха скучны и бессмысленны.

В чём-то он, может, был прав. Валь так ни разу и не надела красное платье. А теперь и не наденет никогда.

Она побрела, оставив лошадь, и носки её разношенных ботинок цепляли холмики мокрой травы. Вересковые заросли потонули в тумане, а она захлебнулась в неизмеримом горе, потеряв всякие мысли.

Она бы даже сказала, что ей было безразлично и лишь немного страшно, когда руки незнакомца вдруг схватили её, накинули ей на голову мешок, заткнули рот кляпом. У неё не было сил противиться, не было желания угадывать. Этот некто схватил её и, не встретив борьбы, закинул её к себе на седло и умчал в глубину белой мглы.

– Вот, глядите! Это сама придворная чародейка мятежника! Будто варёная курица!