Вокруг никого. Всё белое: стены, пол, потолок. Я не вижу углов, стыков, переходов. Это не помещение, скорее, пространство. Что это за место?

— Так вот ты, значит, какая, Ярослава, — говорит голос в моей голове.

Белизна передо мной сгущается, темнеет, образует форму человека. Это девушка. Она старше меня, но не намного. У неё длинные рыжие волосы, заплетённые в косу. Лицо миловидное, но язык не повернётся назвать её красавицей.

Та, чьё место мне пришлось занять, стоит сейчас в шаге от меня, во плоти, скрестив руки на груди, и изучающе меня разглядывает.

Аполлинария Рюрикович. Моя настолько дальняя родственница, что это уже даже не считается.

Я не знаю, что мне сказать. Извиниться за варварское, но вынужденное вторжение в её тело? Объяснить, что другого выхода у нас не было?

— Не утруждайся, девочка, — опуская руки, произносит Аполлинария. В её взгляде нет ни ненависти, ни укора, ни обвинения. — Ты делала то, что должна была. Пока ты была мной, я была тобой, а потому я чувствовала всё, чем болело твоё сердце. — Аполлинария тяжело вздыхает. — Ты этого не знаешь, но ты очень сильная, совсем как я.

Я вспоминаю, что Христоф, когда мы с ним встретились тогда ещё через амулет, сказал что-то очень похожее. Становится трудно дышать. Я прикладываю кулак к груди, заставляя грудную клетку сопротивляться.

— Эй, — Аполлинария делает шаг мне навстречу. Она протягивает руку, и её ладонь ложится мне на плечо лёгким порывом тёплого ветра. — Не надо корить себя за ошибки, которые совершил кто-то другой. У тебя и без этого полно демонов, которых необходимо победить. — Аполлинария вглядывается в моё лицо в поисках чего-то. Её собственное прямо на моих глазах превращается в лицо старухи. Рыжие волосы окрашивает платиновая седина, морщины кружевными узорами покрывают руки, шею, веки. — Ты ещё так юна. Ты сможешь добиться чего угодно, если пожелаешь. Молю тебя, девочка, не сиди на месте, сложа руки. Люби мир, который нуждается в тебе. Не плачь по тем, кто ушёл. Смейся трудностям в лицо. Оставайся верной себе, что бы ни случилось.

Мамины родители не жили в Старом мосте, а потому сейчас Аполлинария предстаёт передо мной не просто как какая-то родственница, а как настоящая бабушка: наставница и советчица и единственный человек, который знает, какие слова я хочу услышать.

Я понимаю, о, как я понимаю Бена, который так и не смог отпустить воспоминания о дедушке!

Аполлинария начинает исчезать. Не сразу, а медленно становясь прозрачной. Последним, что она говорит мне, прежде чем окончательно покинуть, становится фраза, которую я часто слышала от Дани — вечном свидетеле моих панических атак: