О нет. Все было не так. И дело было вовсе не в Левке — хотя, пожалуй, пророчество о её гибели послужило катализатором.

Тогда он просто хотел убить мойр.

— Ананка!..

Шёпот отражается от голых стен гинекея, возвращается к нему тихим эхом: Ананка, Ананка. С серпа в опущенной руке капает кровь.

Он подходит к огромному, в два человеческих роста, зеркал, вглядывается в отражение. Человек в заляпанных кровью одеждах, три разрубленных на куски тела — все не то. Ему нужна та, что стояла у него за плечом.

— Где ты, Ананка? Ты тоже должна лежать тут!

Ананки тут нет, она сбежала, спасаясь от небытия, и он понимает это — разворачивается и уходит. Потом возвращается, отрубает головы мойрам, берет их с собой — сбросить в Тартар. Отдать отцу.

Серп Крона поет в опущенной руке, он сегодня вдоволь напился… всякого.

Ихора бессмертных мойр.

Ихора бессмертного бога.

И ещё — крови смертного.

Сначала Аид не смог убить мойр — их не брал серп. Пожалуй, они были не просто бессмертными, они были самой основой той реальности, и серпа для них было мало.

Тогда он пожелал стать смертным — нет, даже не так, тогда он отчаянно пожелал умереть. Тогда, думал он, пророчество, сулящее гибель Левке, потеряет свою силу, и любимая будет спасена.

Он поднял серп — он знал, что это оружие способно убить бессмертного — и перерезал себе горло, и умер, истек ихором на деревянном полу. В тот миг, когда его сердце остановилось, ихор стал кровью, и Аид превратился в смертного. В мгновение ока зажила страшная рана, и он — уже не бог, а смертный воин — снова поднял серп.

И мойры, смеявшиеся, пока он захлебывался собственным ихором, не сумели его остановить.