Задумавшись, царица едва не проскочила чуланчик возле поворота. Осторожно приоткрыла дверь, как делала раз пятнадцать до этого, вгляделась в полумрак… и резко распахнула, уже не думая о конспирации.

Потому, что там, на полу, неподвижно, лицом вниз, лежало чье-то обмякшее тело.

Персефона медленно перешагнула порог, прищурилась, всматриваясь сквозь полумрак. Силуэт лежащего скрадывало длинное одеяние, оно сползло на голову и руки — по ткани там расползлось пятно ихора — но оставляло открытым босые ноги в варварских штанах.

И Персефоне вдруг стало плохо, невыносимо плохо и больно. Она медленно опустилась на колени, закрыла лицом руками, судорожно вздохнула. Слез не было, совсем — в глаза и горло словно насыпали песка.

— Как… — прошептала она даже не лежащему Аиду, а скорее себе. — Ну, как…

Она протянула руку, вцепилась в край штанов, не осмеливаясь касаться чужой кожи.

Она знала, что должна плакать, что может плакать, и тогда станет легче — но не могла. Не получалось — получилось лишь давиться почему-то обжигающим воздухом…

Шагов сзади она не слышала, лишь изумленный возглас, неловкое прикосновение чьих-то пальцев к плечу, и тихий, полный раскаяния, голос:

— Ох, прости… я не знал… не подумал, что он может быть тебе ещё дорог …

Персефона вздрогнула, обернулась, не веря своим ушам. Это и был Аид — склонившийся над ней, шатающийся от усталости, в драных и испачканных ихором одеждах, со спутанными волосами и серым, осунувшимся лицом. Когда она обернулась, он отпустил её плечо и отступил на шаг назад; в черных глазах плескалось беспокойство пополам с острым, почти болезненным сожалением.

Словно для него была невыносимой сама мысль о том, что он мог причинить ей боль.

— Так, минуточку, — ледяным голосом сказала Персефона.

Она сдёрнула с лежащего тела хламис и застыла — на полу вытянулся бесчувственный Арес с испачканным ихором лицом, обнаженным торсом и почему-то в штанах.

— Да что ж это такое!.. — завопила царица. — Да …! Ананке в …! …! ещё этого я не оплакивала!..

Она резко развернулась, едва удерживаясь от желания пнуть лежащего сверху, но тут Аид тихо-тихо засмеялся, положил руки ей на плечи и привлёк к себе, обнял, коснулся губами её виска.

Стало спокойно. Невидимый песок перестал царапать глаза, и Персефона поняла, что теперь-то может заплакать, но не от боли — от облегчения. Но незачем, незачем совершенно, если можно обнять, положить голову на грудь и прикрыть глаза, наслаждаясь его прикосновениями.

— Ну что же ты, — сказал её царь, ласково перебирая волосы, легко касаясь её щеки. — Ну что же ты, моя хорошая…