Персефона закричала, попыталась подхватить его — ноги почему-то отказывались повиноваться, и он рухнул на колени.
Боли не было.
Потом что-то уперлось ему в спину, рывок — и копьё исчезло, он смог вдохнуть воздух — но вместе с ним пришла невыносимая боль. Горьковатый на вкус ихор хлынул из горла; сердце не билось, лишь слабо трепетали в груди окровавленные ошметки; тело содрогалось в агонии; вскоре захлестнула тьма, и последнее, что он почувствовал — тонкие пальцы Персефоны, до боли сжимающие его руку.
И голос.
Странный голос, высокий и нервный почти до истерики.
«Владыка! Владыка! Молю о милости!».
Аид знал, что должен откликнуться; он вынырнул из тьмы, мимолётно отметил, что боль в груди куда-то исчезла, а рана затянулась в мгновение ока; поднялся на ноги, опираясь на руку Персефоны с одной стороны и Гекаты с другой, и сделал вдох.
Первый вдох обжег горло и легкие, но мутная пелена перед глазами наконец-то исчезла. Он осмотрелся: Гера стояла с широко распахнутыми глазами и цедила ругательства, Геката отворачивалась и украдкой шмыгала носом; вцепившаяся ему в руку бледная как мел Персефона не плакала, но её натурально трясло; бесчувственное тело Ареса все так же валялось на полу.
Артемида, бледная почти до уровня Персефоны, сжимала в руках короткое копьё. С его наконечника капал прозрачный светящийся ихор.
— Молю о милости, — тихо повторила она.
Аид знал, что должен ответить. Нет, вовсе не то, что вертелось на языке у всех присутствующих. И не то, что читалось в глазах у Персефоны (ей точно незачем было на это смотреть!). Об этом он тоже скажет, но чуть попозже.
А сейчас он чуть наклонил голову и коротко приказал:
— Проси.
Артемида подняла на него глаза, но тут же снова опустила голову, будто не могла выдержать его взгляда. А, может, так оно и было — тяжело выдержать взгляд того, в кого ты только что воткнул копьё. Пусть даже из благих побуждений.
— Я молю о милости, о Владыка! — она облизала пересохшие губы. — Я прошу амнистии для всех участниц Концепции.
34
34