Улицы.

Узкие. Извилистые. Они реками пробивались сквозь стены, огибая острова роскошных строений. И Ричард мог бы представить, сколь прекрасен был город некогда.

А еще многолюден.

На улицах лежали кости. Им бы истлеть. Рассыпаться прахом. Сгинуть, унося с собой боль живых. Но они лежали этаким молчаливым упреком, пробуждая совершенно непонятное, чуждое чувство вины.

Лассар вел.

Люди шли. Молчали. Сжимали оружие. Им было не по себе, да и не только им. Ричард тоже ощущал внимание. Тьма… она менялась, медленно, но явно. И чем ближе подходили к центру города, тем сильнее становилось ощущение инаковости, чуждости.

И голова опять болела.

…слева в пустых воротах, створка которых повисла на одной петле, мелькнула тень.

Справа другая.

И Лассар остановился, подняв руку. Он замер, прислушиваясь, хотя город по-прежнему был выразителен в своем молчании.

Шорох.

И шелест. Снова тишина. Рука сама тянется к оружию. И рядом трясет головой рыцарь. Имени его Ричард не знает, но вот он делает шаг в сторону. И еще один.

Замирает.

Хмурится.

— Ребенок плачет, — говорит рыцарь удивленно. — Слышите?

— Нет, — Светозарный тоже хмурится.

— Но как же… плачет ребенок. Там!

— Здесь нет детей.

— Но я слышу… — он попятился, а потом вдруг развернулся и, отбросив меч, бросился прочь.

— Стой!