Вперед.

По нити. Туда, где дрожит слабый огонек. Пламя от пламени. Лишь бы не погас, тогда все заблудятся.

— Все просто. Мальчик понимает, сколь зависим от нас. По сути мы все зависимы друг от друга, — человек кивнул кому-то, чьего лица Летиция не разглядела. — Кто бы ни занял трон, он будет лишь одним из Круга. Ему просто нечего будет противопоставить магам.

— Чернь спасет?

— Не сразу… но подумай, среди них тоже есть одаренные. Пусть и слабые, но… усилить несложно. А еще дать понять, что они живы, пока жив хозяин. Он собирается вырастить собственных магов. Верных, как псы.

— Много ли толку…

— Свора псов способна и медведя завалить. А наши смотрят на это сквозь пальцы. Не понимают. Им главное, чтоб мальчик не лез в дела Совета… не мешался… а что этому Совету осталось недолго… еще пара десятков лет и…

У них их нет.

Они умрут. Не через пару десятков лет, а через несколько минут. Летиция знает. Она… она видит.

Нет, нельзя.

Видит она. Видят её.

И человек обрывает фразу на полуслове. Он оборачивается к ней, к Летиции. И ловит взгляд. Он… наверное, красив. Лицо правильное, как у одной из тех статуй, которые матушка велела поставить в золотой зале. Статуи были древними и обошлись в безумные деньги…

…взгляд у него нехороший, хоть и живой, в отличие от статуй.

Губы кривятся.

И рот…

Грохочут барабаны. Летиция отступает, прячась в этом грохоте. В кружении чужого танца.

— Надо возвращаться, — тот, второй, ничего не заметил, отыгрывая давно позабытую сцену. — Пока наше отсутствие не заметили. Мальчик честолюбив и злопамятен. Хотя… ты, пожалуй, прав. Его игры с чернью ни к чему хорошему не приведут. Но пусть завершит проект, а там подумаем, кем его заменить.

Человек, тот первый, поворачивается.

А его лицо, искривленное, такое, будто смятое чьей-то огромной рукой, искажается еще больше.

— Ты умер.