Брунгильда поняла, что круг не удержать за мгновенье до того, как сплетенный из силы — как такое возможно-то? — он разорвался. И было больно.

Так больно, что она закричала.

И крик отразился от стен, ударив по ней же.

— Тише, — её кто-то обнял. — А то разбудишь.

Кто?

Где? Что с нею…

— Тише, тише, — её держали крепко, но бережно, и кто-то большой, теплый, гладил её по спине, нашептывая. — Опять сон дурной?

Сон?

Разве… разве сон?

Она отстранилась. Темно. Но темнота не совсем, чтобы непроглядная. Вон, сквозь окно лунный свет пробирается, ложится на пол белесою дорожкой. И видны… где она?

— Где я…

— Забыла? Ничего. Случается. Надо было окно ставнями закрыть, — мужчина, чьего лица Брунгильда не видела, отстранился. — Но лето же… душно.

Лето?

Лето. Горячее, жгучее, какое на островах пролетает быстро. И Брунгильда вдыхает аромат — раскаленного камня, который почти остыл, вереска и моря.

Она… дома?

— Сейчас. На вот, возьми, — ей в руки сунули чашу. — Выпей. Погоди, все пройдет и вспомнишь.

— Расскажи.

— Чего рассказывать-то?

Вода оказалась теплою. За день нагрелась. И с утра надо будет к колодцу идти за свежею. А мужчина наклонился и вытащил из-под ложа свечу в плошке. Огонек вспыхнул быстро, и Брунгильда зажмурилась, до того ярким он показался.

— Когда… меня не было, когда ты ушла.