Она поменяла жемчужную нить на ожерелье из крошечных красных камней, которые казались каплями крови, застывшими на светлой коже.

– В музыке вы тоже не разбираетесь, – прошептал Феликс мне на ухо.

Я вздрогнула.

Кожа покрылась мурашками, и между лопаток стало щекотно.

– Совершенно не разбираюсь, – тихо ответила я, не поворачивая головы.

– Честность похвальна.

Он отстранился.

Мне показалось, что запах гиацинтов будет преследовать меня всю ближайшую неделю.

Я очень хотела, чтобы Лин как можно скорее закончила играть, мы сели в экипаж или просто сбежали отсюда, ушли пешком через заснеженный, темный Арли и спрятались в глубине чужого особняка. Но выбора не было – и я приготовилась слушать. Столько, сколько придется.

Лин вытащила шпильки и расплела косы, их шелк, перекинутый через плечо, золотился в отблесках свечей. Она сейчас и правда была похожа на одну из тех волшебных дев, которые заманивают путников песней в чащу или морскую пучину, разве что не пела, а играла: губы были плотно сомкнуты, глаза закрыты, брови чуть нахмурены, словно Лин сосредоточилась на мелодии, как на заклинании. Печальная и неспешная, эта мелодия звала за собой, медленно уводила – я и не заметила, как мир вокруг перестал существовать, отступил в тень, оставив меня наедине с потоком мыслей.

Я подумала, что леди Аннуин, должно быть, не совсем неправа: она видит меня насквозь, и ее едкие слова справедливы. Я заслужила их, потому что была выскочкой, ошибкой в расчетах, жалкой помехой, глупой маленькой девочкой, неспособной выполнить простейшие задания и просьбы.

Антее скоро надоест со мной возиться, думала я, она устанет от моей необязательности и непроходимой тупости – и никакие долги перед Кондором не заставят ее учить кого-то настолько бездарного, как я. И сам Кондор, что он скажет, когда узнает, где я сегодня провела вечер? Что он сделает? Разозлится? Отчитает меня? Будет неделю ходить с ледяным взглядом и молчать?

Я почувствовала, как краснею от стыда, словно мне семнадцать, и я стою перед дверью в подъезд, чуть пьяная от первого в жизни бокала вина. Мне стыдно, весело и страшно, на телефоне с десяток пропущенных от матери, я кутаюсь в косуху с чужого плеча.

Щекам вдруг стало жарко, в горле запершило, но я боялась кашлянуть, боялась пошевелиться, словно стыд придавил меня к земле.

Кожу на груди обожгло холодом. Такой же холод поднялся вверх, к ключицам, обхватил шею – и исчез, когда я вздрогнула и очнулась.

Мелодия по-прежнему бежала из-под пальцев Лин.

Свечи выгорели и оплавились, то тут, то там на паркете расплывались ровные восковые лужицы. Огни на фитилях тянулись вверх ровными, длинными лепестками, и ни сквозняки, ни движения рук Лин не могли заставить их затрепетать или погаснуть.