Кайл снова замолчал, подкинул ещё несколько поленьев в камин.

– И что же случилось дальше? – тихо спросила Настя.

Ведь как-то же он оказался здесь – значит, замок отца так и не унаследовал.

– Старая волчица сдержала слово – как видишь, я по сей день жив. Хотя, знаю доподлинно, что Ольвин своё слово сдержала тоже. Несколько раз она пыталась отравить Анладэль, но Рита несла свой дозор денно и нощно и не позволила случиться беде. Потом, незадолго до моего рождения, в первые дни осени, мачеха моя пробовала договориться с повитухой – вначале сулила деньги, потом угрожала и ругалась. Да только Ольида на её уговоры не повелась – знала, что уже стара, и недолго ей осталось, потому хотела с чистой совестью предстать перед Великим Небесным. Так вопреки всем стараниям моей мачехи, появился на свет полукровка Кайл. Так назвала меня мать. На языке Древних это слово значит первый, единственный, но оно же несёт в себе иной смысл – один. Может, она заранее предполагала, как сложится моя жизнь… Во всяком случае, имя это предрекло всю мою дальнейшую судьбу. Кайл-Северянин – изгой и одиночка!

Он слегка поклонился, ёрничая. Но Насте было совсем не смешно.

– Не сказать, что детство моё было тяжёлым и горестным. Я не нуждался и не голодал, как многие. Не воровал, не ночевал в подворотнях, как тот же Эливерт. Меня не били. И, пожалуй, даже баловали. По крайней мере, я рос не так, как сын рабыни. Милорд Форсальд был искренне счастлив, когда я появился на свет. Он был щедр и с Анладэль, и со мной. Он не стыдился меня, даже был горд. Теперь никто не мог упрекнуть его в том, что он способен только дочерей плодить. Иногда он возился со мной, как обычно отцы со своими детьми. А ещё я помню, что изредка мы втроём отправлялись на берег. Мы с мамой собирали ракушки у самой кромки прибоя. Вдвоём нас туда не пускали. Статус Анладэль изменился с моим рождением. Её называли теперь миледи, будто она была настоящей владетельной госпожой замка. Никто теперь не следил за ней, как раньше. Но отец мой, зная, что, по сути, идти ей некуда, всё-таки не пренебрёг небольшой предосторожностью – он запретил выпускать меня из Солрунга. Мать могла теперь покидать крепостные стены, бродить по милому её сердцу морскому берегу, собирая раковины и цветные камушки для меня, но только одна. После, когда я чуть подрос, мне разрешили гулять за пределами замка с другой детворой, но, опять же, без матери. При всех переменах между ними, Форсальд не верил Анладэль настолько, чтобы позволить ей быть свободной – он боялся, что оказавшись на воле вместе со мной, она не устоит перед искушением сбежать. Разумеется, её никто не принуждал работать, как иных рабынь, но от скуки она нередко помогала женщинам на кухне или пряла вместе с Ритой. Отец настоял на том, чтобы мы вместе со всей семьёй присутствовали за обеденным столом. С тех пор трапезы проходили в угрюмом молчании, будто это были поминальные тризны. Но милорд не менял своих решений, хоть мать и просила избавить нас от этой почётной обязанности и не искушать понапрасну миледи Ольвин. Иногда мне казалось, что та смирилась со своей участью – так устала от собственной ненависти, что решила забыть о коварных планах. Она старалась держаться на расстоянии от Анладэль, но иногда срывалась и начинала кричать на меня или бросать гневные слова в сторону матери. Тогда я понимал, как тяжко ей укрощать свои чувства, как ярость и злость разрывают её изнутри!