– К чему прощания? Я думал, мы вчера решили всё… – хмуро ответил Кайл.
Он не знал, что сказать. Не хотел её обидеть, просто ответил первое, что взбрело в голову. Но Келэйя поняла всё по-своему, приняла на свой счёт, и он ощутил, что совесть мучит её гораздо сильнее, чем она старалась показать. Он чувствовал себя так, будто его зажали в угол, как загнанного зверя, и готов был провалиться от смущения и неловкости.
– Я обещала дать тебе денег, – напомнила Кея холодно, стараясь придать своему голосу деловитости и безразличия, но глаза выдавали её, и она опасалась встречаться взглядом с полукровкой.
Тонкая бледная ручка вынырнула откуда-то из складок плаща – на ладони лежал увесистый кожаный кошель. Но Кайл не шелохнулся, остался стоять неподвижно и молча, держа поводья Хагдонна.
Не зная, куда себя деть, Келэйя замялась на миг, потом сама проворно расстегнула походную сумку, притороченную к седлу, сунула туда деньги – руки у неё слегка дрожали, и движения были поспешными, нервозными.
Меньше всего на свете Кайлу хотелось, чтобы она винила себя в чём-то, чтобы её совесть мучила. Ему было горько оттого, что всё сложилось именно так. Эта горечь оседала в сердце как зола пепелища, покрывала душу чёрной коркой отчаяния и разочарования. Но Кайл не мог винить в предательстве свою
– Не надо ничего, – негромко сказал юноша, желая успокоить её и облегчить её совесть. – Не тревожься за меня! Я не пропаду.
– Не сомневаюсь, – Кея заставила себя улыбнуться, хоть глаза у неё и блестели от слёз, так же ярко, как льдистые хрусталики снега, прикорнувшие на меховом воротнике её плаща. – Но что же ты даже на память обо мне взять ничего не хочешь?
Кайл поднял на неё свой взгляд, впервые за это утро. Может, он просто хотел понять, наконец, что же таится в её душе, казавшейся такой знакомой и понятной все эти годы и вдруг оказавшейся такой чужой. Зачем теперь она готова лить слёзы из-за того, что он уезжает, если сама вчера велела ему убраться прочь с глаз?
– Я и так тебя не забуду… никогда и нигде, – ответил Кайл честно.
И тогда губы её дрогнули, и милое девичье личико исказилось, словно от муки, и слёзы в златых глазах засияли ещё ярче.
– Тогда подари что-нибудь мне… на прощание… В память о тебе…
Тонкая рука потянулась к нему, словно под действием неведомых чар. Келэйя коснулась солрунгской ракушки, что Кайл всегда носил на груди, ласково провела по ней бледным пальчиком.
– Может, твой амулет?
Кайл отстранился.
– Нет! Это – память о матери, чужие дары нельзя отдавать, – ответил Кайл, глядя на её озябшую ладонь, так и застывшую в воздухе, борясь с почти непреодолимым желанием спрятать её нежные пальчики в своих руках, прижать к сердцу, обогреть.