– Нет пути назад! – вслух сказал себе Кайл, отгоняя глупые мысли зайти попрощаться к Шэрми, взять на дорожку её сказочный хрустящий горячий хлеб, потянуть немного время в надежде на чудо.

Он запахнулся в плащ поплотнее и решительно направился в конюшню.

Хагдонн не удивился раннему визиту юноши – не впервой было пускаться в путь ни свет ни заря. В этом замке вообще мало кто отличался склонностью к позднему сну.

Конь узнал своего хозяина ещё с порога, оживился, зафыркал обрадовано и трижды приветственно мотнул головой, когда тот открыл дверь в стойло. Кайл с грустной улыбкой взъерошил густую мохнатую чёлку. Хагдонн переступал нетерпеливо, поджидая, пока его оседлают. Ему не терпелось размяться после долгой ночи, бархатные ноздри его соскучились по свежему морозному воздуху, по ветру, что гулял над зимними пустошами Эруарда.

Кайлу и самому в это утро казалось, что время словно застыло на месте. Оно тянулось, как долгие зимние вечера здесь, на севере, исполненные сумрака и ожидания весны, тягучие, как леденцы из жжёного сахара, что готовила на праздник Солнцестояния добродушная Шэрми для своих любимцев – совсем ещё желторотых птенцов: Кайла и Кеи.

Во дворе к Кайлу привязался один из тех псов, что караулили подачку под кухонной дверью – старый разбойник с разодранным ухом и куцым хвостом. Он вилял своим обрубком, крутился под ногами, вызывая тем самым недовольство ревнивца Хагдонна. Жеребец так и норовил лягнуть назойливую дворнягу. Но Кайлу было отрадно, что хоть одно живое существо провожает его теперь в дальний путь, из которого он никогда не вернётся.

Эруард по-прежнему спал, но жизнь уже пробуждалась в нем.

С каждой минутой Кайл чувствовал это всё явственнее, чувствовал тем особенным, нечеловеческим чутьём, которое было неведомо смертным, которое оставалась загадкой даже для него самого. Порой, особенно в мальчишеские годы, он гордился этим особым даром, ибо он давал ему некое превосходство над сверстниками.

И всё же чаще он ненавидел в себе это странное, несвойственное остальным умение видеть и знать то, что не дано чувствовать и понимать смертным, этот голос души – дар чуждого ему Свободного Народа. Но этот дар сидел у него в крови, в его смешанной, проклятой крови, и от него не избавиться, как невозможно изменить оттенок сапфирно-синих глаз и волос цвета воронова крыла.

И теперь в хранящих безмолвие галереях замка, тихих, как погост на утёсе, он уже различал зарождавшиеся шорохи и звуки. Их становилось всё больше…

Дальше не было смысла тянуть время.